Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер
С другой стороны, и Сегюр всецело подпал под обаяние императрицы. Он восторгается живостью ее ума, ее разносторонней образованностью и кипучей деятельностью. «Величественная на торжественных приемах, она могла быть обворожительно любезна и даже проста в небольшом обществе», – пишет Сегюр. Вот как он, между прочим, описывает в своих воспоминаниях свое первое посещение Царского Села: «Я прибыл в Царское Село; Екатерина II была столь необыкновенно добра, что сама показала мне красоты этого дивного загородного дворца, где прозрачные воды, свежие рощи, изящные павильоны, благородство архитектуры, драгоценная мебель, комнаты, отделанные порфиром, ляпис-лазурью и малахитом, производят впечатление какой-то феерии и напоминают восхищенным странникам дворцы и сады Армиды… Полная свобода, веселый разговор, отсутствие всякой скуки и всякого принуждения могли бы заставить меня подумать, если бы я отвернул свой взор от мощного величия Царскосельского дворца, что я нахожусь на даче у самой любезной хозяйки». Эти и другие подобные же отзывы, которых много можно найти на страницах его воспоминаний, особенно интересны в устах человека, избалованного блеском и изысканной роскошью версальского двора.
Двумя ближайшими коллегами Сегюра при дворе императрицы были граф Кобенцль[3], представитель союзной с Францией Габсбургской монархии, и Фитц-Герберт, представитель Англии, политический соперник Сегюра, с которым он, впрочем, лично оставался до конца в самых дружественных отношениях. Это дипломатическое трио постоянно окружает императрицу. Они гостят у нее в Царском Селе, бывают на всех эрмитажных собраниях, сопутствуют ей в ее путешествиях.
Продолжая свои воспоминания о Царском Селе, Сегюр пишет: «Екатерина работала почти все утро, и каждый из нас мог в эго время писать, читать и гулять, словом, делать, что ему угодно. Хороший, простой обед, не отличавшийся ни большим количеством блюд, ни числом приглашенных, подавался без всякой торжественности. После обеда время проводилось в играх и разговорах. Вечером императрица рано удалялась в свои апартаменты, а мы – Кобенцль, Фитц-Герберт и я – собирались тогда либо у одного из нас, либо в апартаментах князя Потемкина».
Прогулка императрицы Екатерины II в парке Царского Села. Художник М.Ф. Дамам-Демартре
Сент-Бев в одном из своих очерков рассказывает, будто успех Сегюра у Екатерины зашел даже дальше, чем он сам того желал, настолько, что ему будто бы пришлось в очень тонкой форме дать понять императрице, что он не претендует на роль фаворита. Едва ли, впрочем, этот рассказ соответствует действительности; скорее можно думать, что это одна из легенд, сложившихся вокруг имени молодого дипломата, который действительно в свое время пользовался репутацией неотразимого донжуана. Во всяком случае рассказу этому, казалось бы, противоречит то, что расположение Екатерины к Сегюру оставалось неизменным до самого конца его пребывания в России. Сегюр был незаменимым собеседником, он развлекал государыню своими стихотворными экспромтами, сочинял пьесы для Эрмитажного театра, пытался даже обучать Екатерину правилам французского стихосложения – впрочем, совершенно безуспешно: по словам Сегюра, трудно было бы найти ухо, менее чувствительное к гармонии стиха. Известна, между прочим, надгробная надпись в стихах, сочиненная им для Земиры, любимой собачки императрицы, и вырезанная на камне в Царскосельском парке за гранитной пирамидой, на так называемом Собачьем кладбище. Восхищаясь поэтическим даром Сегюра, Екатерина писала Гримму, что, по ее мнению, Сегюр после смерти Вольтера является первым поэтом Франции.
Труднее было приобрести расположение второго из действующих лиц на русской политической сцене – князя Потемкина-Таврического. Потемкин считался убежденным сторонником Австрии и Англии и, наоборот, недоброжелательно относился к Франции, политика которой, направленная к охранению целостности Турецкой империи, в его глазах являлась одним из главных препятствий к осуществлению его знаменитого «греческого проекта». Ко времени приезда Сегюра в Россию Потемкин, хотя и замененный в роли фаворита другим лицом, продолжал пользоваться неограниченным влиянием в государственных делах. Всесильный князь Таврический быль окружен всеобщим поклонением: все перед ним заискивали; все, не исключая и иностранных представителей, покорно сносили его причуды и капризы. Сегюр постарался выделиться тем, что сразу настоял на соблюдении по отношении к себе, как представителю великой державы, соответственных внешних форм. Расчет его оправдался: его самостоятельное поведение, видимо, понравилось Потемкину. Далее Сегюр, по его словам, сумел воспользоваться слабостью князя к богословским вопросам; в этой области Потемкин считал себя знатоком, он любил изучать творения Отцов Церкви и постановления Вселенских соборов и особенно интересовался вопросом о причинах разделения Восточной и Западной церквей. Сегюр обладал достаточными познаниями, чтобы поддерживать разговор на эти темы, и постепенно Потемкин привык обмениваться с ним своими мыслями по этим предметам. Другой, более практический вопрос способствовал дальнейшему сближению. Потемкин, как наместник новоприобретенного южного края, отлично сознавал, какое значение могло иметь для развития Новороссии и Крыма установление непосредственных торговых сношений между черноморскими портами и Марселем. В этом отношении его желания вполне совпадали с мыслями Сегюра. Умело пользуясь общностью интересов, последний скоро приобрел доверие князя и стал одним из наиболее приближенных к нему лиц. «Дружественные, доверчивые отношения, установившиеся между главным сотрудником Екатерины и представителем двора, против которого предубеждения его были известны, поразили всех. Дипломатический корпус не знал, что думать об этом сближении, – пишет Сегюр, – князь Потемкин, вероятно, сообщил императрице о благоприятном мнении, которое он себе составил обо мне; со дня на день прием, оказываемый мне государыней, становился более милостивым, более любезным; холодность ее министров по отношению ко мне исчезла; придворные последовали ее примеру». Граф Безбородко, вообще недолюбливавший французов, говорил о Сегюре, что он «весьма много имеет в себе приятного при отличных знаниях и способностях» и что «он не похож на своих предшественников, таких скотов, как Верак, Жюинье и Боссе».
Г.Г. Потемкин. Художник И.-Б. Лампи Старший
Таким образом, первые выступления Сегюра при дворе, несомненно, увенчались успехом. Что же касается общества, то Сегюр пишет, что, хотя многие его представители не особенно доброжелательно относились к Франции, он все же никогда не забудет того приема, не только любезного, но и сердечного, который был ему оказан в самых блестящих кругах Петербурга.
Нужно сказать, что к этому времени
Ознакомительная версия. Доступно 25 из 126 стр.