Жюль и Джим - Анри-Пьер Роше

После двухнедельного ухаживания, ставшего благодаря Гертруде героическим и забавным, Джим ее заполучил. Она приходила к нему по вечерам раз или два в неделю и щедро дарила ему себя. При этом она была неистощима на рассказы о своей жизни, которая виделась ей непрерывным поединком с Богом. Победить она не надеялась. Она открывала Джиму весь неведомый ему Север. Она посвящала его в свои проблемы. Они никогда не засыпали, хотя порой у Джима слипались глаза. Ей нравилось, как он ее слушал, но сама она была к нему не так уж внимательна. Она была влюблена в Наполеона, грезила встречей с ним в лифте, и чтобы он сделал ей ребенка, и чтобы они никогда больше не увиделись.

– Жюль такой милый, – говорила она. – Он понимает женщин как ни один из мужчин, которых я знаю, и все же, когда речь идет о том, чтобы нас взять… он любит нас слишком и недостаточно. Дух и плоть у него преобладают невпопад. Я тщетно пыталась ему помочь. Люси для него – безучастный идол. Жюль, первооткрыватель и поэт, был бы кротким мужем, но за это пришлось бы расплачиваться.

Ночи Гертруды и Джима заканчивались прогулкой в лесу на рассвете. Они нанимали коляску и ехали за четырехлетним мальчиком, тот садился рядом со стариком-кучером, учился держать вожжи, подгонять лошадей, щелкать кнутом и ругаться, и ветер трепал его светлые волосы.

Затем Джим возвращался домой спать и обдумывать то, что рассказала ему Гертруда.

Жюль узнавал обо всем от Гертруды и от Джима. Жюль виделся с ними все так же часто, но по отдельности. С каждым из них он говорил о другом и на свой лад блаженствовал вместе с ними.

Жюль устроил романтическую прогулку по лесам с Люси и Джимом. Он сочинил волшебную сказку. Люси была феей, одну руку она дала Жюлю, другую – Джиму. Это было мило и по-детски. Рука Джима любила руку Люси. Обоих смущала эта внезапная близость. Жюль сиял, и с ним не случилось словесного припадка.

Джим получил маленькую бандероль и слегка удивился, узнав прекрасный почерк, которым был написан адрес. «Я хотела бы увидеться с вами наедине, – писала ему Люси. – Можете ли вы быть у меня завтра вечером, около десяти? Вот ключ от ворот».

В этом городе ворота на ночь запирали, и у каждого жильца был свой ключ.

Джим, в виде исключения пришедший раньше времени, топтался у ворот, теребил ключ в кармане и думал о Люси и о Жюле.

Маленькую гостиную Люси украшала строгая фреска, созданная ею самой. Люси приняла Джима просто.

– У нас ни разу не было случая увидеться без Жюля, – сказала она. – Я хочу поговорить с вами о нем. Вас связывает дружба, и я хотела бы найти у вас поддержку. Он приедет в мой родной город, надеясь, что я позволю ему просить моей руки у отца. Я ему этого не позволю. Я хотела бы, чтобы вы в это время были рядом с ним… Он не осмеливается просить вас его сопровождать.

– Почему? – спросил Джим.

– Из-за… Гертруды, – ответила она.

– Я буду рядом, – сказал Джим.

Она напоила его чаем. Все здесь – изысканная обстановка, движения Люси, ее голос – дышало спокойной и глубокой традицией, создавало атмосферу задумчивости и смирения перед долгом. Джим понял, до какой степени Жюль нуждался в Люси, даже если оставить в стороне ее красоту. Она никогда не выйдет за него замуж. Хотела ли она, насколько возможно, смягчить его страдания? Они поговорили о нем, о его стихах.

У Люси было несколько стихотворений, которые она только что для него переписала. Невозможно было представить себе рукописи прекраснее этих. Только в момент, когда стихи были в таком виде, Жюль чувствовал, что они родились. Слова, выведенные почерком Люси без спешки и без помарок, без приметной тщательности и без единого изъяна, шли прямо к цели по мелким лощинам коричневой бумаги.

Джим позавидовал Жюлю, когда Люси к тому же облекла одно из стихотворений в свой голос, равный ее почерку. Все в ней было равным.

Зачем Жюль привел его к этому святилищу?

Джим попросил Люси показать ему ее картины. Она это сделала. Они были строгими и гармоничными.

Джиму очень не хотелось уходить. Пробило полночь. Он распрощался с Люси, благоговея перед ней.

Люси вернулась домой. Гертруда уехала в деревню вместе с сыном и другом.

Неделей позже Жюль и Джим сидели вдвоем в купе пассажирского поезда, который вез их к Люси: шесть часов пути. Жюль был возбужден, хотя и не утратил своей медлительности. Он рассказал Джиму сон, приснившийся ему накануне.

– Мы с вами осторожно шли по стенам высокого полуразрушенного дома, опасаясь свалиться в колючие кусты. Вы были впереди, я следовал за вами, позади меня шла Люси, я держал ее за руку. Потом – Гертруда и другие. Вы добрались до конца стены. Дальше идти было невозможно. Я остановился, и у меня закружилась голова. Повернете ли вы обратно? Вдруг вы прыгнули, как прыгаете с шестом, но без шеста. Послышались крики. Но вы уже стояли, улыбаясь, на стене напротив, в шести шагах от нашей. И тут я проснулся.

Жюль без всякого перехода прибавил:

– Хотите сыграть в домино?

– Да, – сказал Джим, не любивший эту игру.

Жюль вытащил из своей сумки плоские костяшки домино, подарок матери, и они долго играли. Как ни старался Джим, Жюль неизменно выигрывал. Оставалось два часа.

И тогда Жюль принялся рассказывать о Люси и о нем с самого начала, какой она была больной и несчастной из-за другого, и как он ее лечил, и как у него понемногу зародилась надежда. Джим с тревогой осознал силу этой любви.

Первый день в этом маленьком городе Жюль посвятил паломничеству, ходил вокруг дома Люси, не приближаясь к нему. Он лишь раз видел этот дом, несколько часов, зимним вечером. Ему хотелось высмотреть Люси, читающую у окна (вероятно, она никогда там не сидела), и полюбоваться ею издали перед тем, как идти к ней. Они шли между высокими садовыми оградами, по улочкам, поднимавшимся в гору. Они пили чай в беседке, пригнувшись, чтобы Люси их не увидела, и следили за домом, который вскоре оказался не тем. У Жюля в этом сне наяву закружилась голова, дом был повсюду. Они шагали, обливаясь потом.

Назавтра они нашли дом на его месте, в конце ровной, широкой и белой аллеи посреди парка.