Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

женой, которая передала ему обо мне следующее: на другой день моего плена, 9 февраля, утром, Фавишевич будто бы заявил полковому командиру Козловскому, что ночью я не пришел домой из Андреевского аула, куда он, Фавишевич, послал меня по делу. Полковник полагал, что меня убили андреевские татары или передали в горы хищникам, и поэтому приказал солдатам искать меня по подозрительным в ауле саклям; но эти поиски, разумеется, оказались тщетными. На другой день найдена была по дороге в аул та записочка, которую я писал Фавишевичу о своем выкупе, и теперь будто бы полковник по просьбе Фавишевича хлопочет выкупить меня или сделать промен на хищников, содержащихся на обвахте. Но когда это будет — неизвестно.

Разумеется, я был очень рад этим вестям. После этого хозяин принес мне известный обед; я стал есть, а он разговаривал с Мустафой. По уходе хозяина Мустафа передал мне свой разговор с ним. Хозяин говорил, что вчера мимо здешнего аула проезжали два черкеса из купцов, узнали, что у него есть пленный (то есть я), и покупали меня за 100 баранов; но хозяин на это не согласился и сказал, что он еще подождет — не будет ли лазутчика из Андреевского аула насчет выкупа меня за деньги: это для него удобнее, так как деньги всегда можно иметь при себе, а скот держать опасно, даже от набегов русских.

Потом мы целый день играли в карты. Уходя, Мустафа сказал мне, что, кажется, его скоро простят, и тогда он будет в состоянии меня украсть. Обрадовало меня это. Я заснул с приятными мечтаниями. Сон мне привиделся: будто мой покойный родитель, пришедши ко мне в эту саклю, сказал: «Что ты, Николай, здесь сидишь? Я тебя давно ищу. Пойдем скорее».

И, взяв меня за руку, повел из сакли. Мы вышли на ровную чистую дорогу; по обеим сторонам зеленели большие луга с сочной высокой травой и цвели цветы. Я был очень рад… и проснулся.

15 февраля

Я начал разводить в камине огонь. Старик проснулся, быстро встал, осмотрел на мне кандалы и взглянул на дверь: она была не завалена наковальней.

Старик покачал головой и чуть слышно сказал:

— Алла, алла.

Через несколько времени хозяйка принесла мне обычную порцию кашицы и чурек. Поев, я пошел из сакли на прежнее место к высокому чинару, сел на камень и, смотря как бы на знакомую местность, призадумался. Ко мне подошел пожилых лет мужчина: в одной руке он держал деревянную необделанную ложку, а в другой — род топорика, которым ложку эту обделывал. Он поздоровался со мной, сел и изломанным кумыкским языком стал говорить; с трудом понимал его.

Мужчина объяснил, что он тавлинец, живет в здешнем ауле. При этом он указал рукой на одну из саклей. Потом говорил, что у него есть много всякого хорошего оружия, овец, лошадей и рогатого скота; имеет дочь. Вслед затем, совершенно неожиданно для меня, он предложил мне, чтобы я взял дочь его в замужество и остался здесь навсегда. Я ему отвечал, как умел, что у меня есть жена и дети и закон наш не позволяет жениться при живой жене. Тавлинец покачал головой, вздохнул и задумался. Потом он стал обделывать ложку, которую я похвалил. Он ушел от меня, не сказав более ни слова.

День был ясный и теплый. Я просидел до вечера; когда стало холодать, тут я возвратился в саклю, развел в камине огонь. Пришел Мустафа и сказал, что он был в мечети. Вслед за ним хозяин принес мне молочной кашицы с сорочинским просом и два куриных яйца, промолвив, что сегодня у них Байрам (праздник). Потом он начал разговаривать с Мустафой, который разговор этот переводил мне. Хозяин говорил, что по случаю давнишней брани с русскими у них в горах все дорого; не будь этой брани — было бы совершенно наоборот: сам хлеб ничего бы не стоил, потому что почва здесь плодороднейшая. Житье им стало трудное и потому, что надобно бояться и Шамиля, и русских, которые всегда могут напасть на них врасплох и истребить до основания. Поэтому, если ему, хозяину, удастся продать меня в горы или получить выкуп с русских, то он оставит здешние места и примет русское подданство.

Мы стали играть в дурака. Через несколько времени вошел в саклю рослый, совсем вооруженный черкес, которого хозяин и Мустафа приняли благосклонно и с почтением просили садиться. Этот черкес посмотрел на меня очень свирепо, как зверь: казалось, своими быстрыми глазами он хотел съесть меня. Такой взгляд был для меня неудивителен, потому что редкий азиат смотрел на меня с улыбкой или сожалением. Это и понятно. Все горские народы от века своего жили свободно и независимо ни от кого. Только с русскими они вели давнишнюю беспрерывную брань. Во все это время много пролито русской крови; а из горцев, может быть, из десяти один найдется, у которого не был бы убит русскими дед, отец, сын — какой-либо родственник. Поэтому как же иначе, как не с ненавистью должен был смотреть на меня азиат?

Пришедшего черкеса я еще не видел у себя в сакле и думал: «Не пришел ли он сюда покупать меня или вести к Шамилю?».

Сердце мое забилось. Я спросил о черкесе Мустафу, который отвечал, что это здешнего аула житель, отважный храбрец, уважаемый всеми, даже самим Шамилем; он только сегодня приехал из гор. Я успокоился. Пришедший черкес не умел играть в карты; он только смотрел на нас. Потом вступил со мной в разговор, выражаясь по-кумыкски с изломанным русским языком.

— Сколько у вашего царя войск? — спросил меня черкес.

— Много, — ответил я. — А у вашего Шамиля сколько?

— Годных к ружью выйдет тысяч 60.

— У нашего царя в 30 раз больше. Черкес подумал и потом сказал:

— Ваши четыре солдата не стоят нашего одного горца. У нас каждый приучен стрелять с малолетства. С малых же лет каждому внушается, что русские много убили наших и они наши враги. Потому черкес модничает убить русского и промаха не дает: дорожит пулей. Опять и то: мы хорошо знаем местность. Русский солдат всегда идет грудью: открыт для наших выстрелов, и мы стреляем — то с дерева, то из-за камня. В нас нелегко попасть.

Потом, помолчав, он спросил меня:

— Когда выгоняют скот для питья из Незапной крепости на реку Акташ и бывает ли при нем конвой?

— Поят скот, — отвечал я, — когда взойдет солнце и туман совсем рассеется; если