Версальские феи - Клэр Поллард
Анжелика сразу же стала главной подозреваемой. Свидетель также утверждал, что подслушал, как она говорила подруге: «Пока жив мой муж, никаких радостей от жизни мне не видать. А он слишком крепок здоровьем, чтобы можно было надеяться на скорый поворот судьбы».
Пытку водой Анжелика Тике ни за что не смогла бы выдержать. В те времена было принято растягивать подозреваемых на дыбе и вливать им в глотку восемь горшков воды, а у Анжелики всегда был сильный рвотный рефлекс. Она выдержала всего один горшок, после чего, поняв, что ей не пережить этой процедуры, созналась практически во всем, выдав и своего сообщника Мура.
У Мари д’Онуа, когда ей разрешают навестить Анжелику в Бастилии, ужасный вид: она совершенно измучена бессонной ночью. Во-первых, девочки вернулись домой с бала в шесть утра и говорили все разом: Франсуаза притворялась, что потеряла туфельку, чтобы привлечь к себе внимание, Жюдит сыпала именами молодых людей, а Тереза, что было особенно тревожно, стояла в своем красном платье с таким пугающе ясным, сияющим лицом, с каким, должно быть, Ифигения предстала перед толпой в Авлиде.
Затем, на следующий день, едва рассвело, Мари услышала ужасную новость об аресте Анжелики, и на нее нахлынул целый поток воспоминаний. На сей раз она не сумела остановить этот поток, и он захлестнул ее. О, те два человека, которых ее мать убедила обвинить барона в уклонении от уплаты налогов! Шарль Бонафан и Жак де Крукс. Особенно Бонафан. Как Мари могла позволить ему, проникнувшемуся жалостью к ее положению, впутаться в хитроумную уловку матери в попытке изменить их судьбу, – в эту зловещую игру в бирюльки? Они даже не спали вместе, когда все это началось, он просто хотел спасти ее. Ему кружили голову подобные романтические идеи. Как горько Мари теперь сожалеет о той ночи, когда она плакала, а он целовал ее влажные веки – боже, милый, глупый Бонафан! Она так жаждала спасения, что позволила ему думать, будто он способен на это! И нет, он ее не спас, это она обрекла его на гибель своими влажными ресницами, своим еле уловимым трепетом, своей беззащитностью.
После того как барона посадили в тюрьму, они с Бонафаном осторожно, тайно пытались изображать семью. Простые ужины… Поначалу пережитая боль заставляла ее замирать от прикосновений, но он был терпелив и нежен, и наконец они предались любви и проснулись вместе, обнаженные, на скомканных простынях. Он массировал ей спину, когда она была беременна. А как заботливо он ухаживал за их новорожденной малышкой Жюдит, как пел ей колыбельные, пока она не уснет! Но Мари почему-то знала: все это не настоящее, над всем висит проклятие. А потом приговор барону отменили, и, когда она услышала эту новость, ее стошнило.
И вот теперь Анжелика заперта в Бастилии, в месте из ночных кошмаров Мари. Как часто ей снится барон, глумящийся над ней, его длинные желтые зубы, торчащие из седой бороды. Он облизывается, как волк, он пишет грязные письма о том, что сделает с ней, когда выйдет на свободу. А потом он – уже не он, он превращается в Бонафана, ее добряка Бонафана, юношу, который еще почти не жил, но так страстно этого хочет. Умоляет своего тюремщика позволить подышать еще немного.
Как же ей простить себя за то, что избежала наказания, когда Бонафан умер за то же преступление? Как простить себя за то, что спустилась с той башни по веревке из связанных простыней, пока ее мать нетерпеливо дожидалась внизу, словно сама не веря в то, на что подвигла ее материнская совесть. Малышка Жюдит была слишком туго привязана к груди Мари, и она все время боялась раздавить ее. Молоко сочилось сквозь платье, жгучее, как стыд. А потом ее любовника казнили, пока она сама плыла в ночи на неустойчивом, кренящемся, кишащем блохами суденышке в Англию. К Сент-Эвремону, к своему убежищу и западне.
Через год после этого, когда ей показалось, что люди Людовика следят за ней, она бежала в Германию. Позже – в Испанию. Десять лет пролетели незаметно. Непривычная еда, масла, расстраивающие желудок. Долгие, полные тревог путешествия. Внезапное наводнение. Годы, превратившиеся в лихорадочный сон. Ее малышка, впавшая в беспамятство в номере мадридского отеля… И Мари всегда начеку, в полной готовности. Она путешествует инкогнито. подписывается вымышленными именами, вздрагивает, когда чья-нибудь рука касается ее плеча. Боится пить воду. Боится оспы. Боится короля, барона да и любого мужчину, имеющего свое мнение о женах. Она не знала покоя до тех пор, пока не получила письмо от Сент-Эвремона с предложением, которое он сделал ей при посредничестве Версаля, – предложение, включавшее в себя прощение, прекрасный дом в Париже (как она тосковала по Парижу!) и пенсион в обмен на оказание определенных услуг.
«Я продаю свою душу?» – спросила она своего друга. Сент-Эвремон ответил: возможно, это и так, но, принимая во внимание все обстоятельства, сейчас она может продать ее за такую цену, какую ей больше никогда в этой жизни не предложат.
Вот уже две ночи она не спала – лежала и скребла ногтями голову. Наверное, это вши Франсуазы скачут у нее в волосах, как дурные мысли. Надо бы позволить Мими вычесать ее гребнем, но она содрогается при этой мысли: сидеть, как девочка, между ног у Мими, прижиматься к ее теплой груди, которую когда-то сосала… Слишком много непрошеных воспоминаний, она этого не вынесет.
Бастилия – воплощение королевской власти: жестокая, безжалостная. Огромная средневековая крепость с восемью башнями, окруженная рвами, которые наполняет Сена. Стражники следят за Мари д’Онуа, идущей по мощеной дорожке. Узников сюда привозят по прямому приказу короля, поэтому заключение всегда бессрочно и окутано тайнами. Ходят слухи, что здесь уже не один десяток лет содержится человек в железной маске: он сидит в камере за целым рядом дверей, запирающихся одна за другой, и никто не знает почему (некоторые шепотом рассказывают, что это старший незаконнорожденный брат Людовика XIV или его тайный отец). Большинство здесь – дворяне; многие заключены в