Версальские феи - Клэр Поллард

раз годится, воровство у них в крови. А эта Шарлотта-Роза – мимо лужи и то не пройдет, чтобы на себя не полюбоваться. И Телесилла такая же! Ее-то я как раз и собиралась выдать Рейни в следующий раз. Как это она сказала? «Сказки, проходя через уста простолюдинов, пропитываются нечистотами, как вода, текущая по грязным трубам!» Прости за мой французский, но вот же сучка, а!

– Ей не следовало так говорить, – признает Мари, радуясь, что у Мими нашлось столько оправданий: ей не хочется расставаться с любовью к своей няне.

– Я уж сдержалась, чтобы не упоминать Шарля Перро, – только потому, что он тебе нравится.

– Нравится?

– Да, Мари.

Какое-то мгновение Мари сидит молча, обдумывая эту новую правду о себе. Но тут же чувствует, как в груди поднимается гнев. Как может Мими держаться с таким самодовольством после того, что она сделала! Неужели в ней нет ни капли сочувствия к их друзьям? И она даже не извинилась!

– Я была сегодня у Анжелики, – говорит Мари уже резче, пытаясь пробудить у Мими чувство вины.

– Это у убийцы-то! Да будет тебе. Она и сказки-то рассказывать не умеет. Ну скажи, почему бы мне не сходить посмотреть, как ей отрубят голову?

Наступает долгая минута молчания. Мими понимает, что опять хватила через край, но не извиняется: слишком много в ней всего накопилось за эти годы.

– Но шпионить за мной, Мими! – возмущенно восклицает Мари. – Как же так? Для этого… для этого человека! Если тебе нужны были деньги, ты могла бы прийти ко мне.

– Не надо мне дурацкие морали читать.

– Нет ничего дурацкого в том, чтобы следовать морали! Я знаю, мы все порой заблуждаемся, но… «Ни у кого недостанет ума, чтобы осознать все то зло, которое он творит». Это Ларошфуко. Я часто об этом думаю.

– Что ж, фраза хороша, правду сказать. Но ты это о ком – обо мне или о себе?

– Обо всех нас! – отвечает Мари. Мими все-таки невозможна.

– Я знаю, ты обо мне заботишься, Мари, но у меня ведь семья есть – братья, сестры, племянницы, падчерица. Даже муж был, да сплыл. Ты меня, правда, никогда не спрашивала о них, о том, как они поживают. Зима-то была тяжелая для рабочего люда, знаешь ли. Так почему бы мне не извлечь выгоду из своих мозгов и языка, как вы делаете, а? Там дети замерзают до смерти. У моей падчерицы чудесная малышка, один только запах от ее макушки чего стоит… так почему ей не полагается теплая шаль – только потому, что не у знатной дамы родилась? Я люблю малышей.

– Я знаю. А меня они пугают.

– Ты сколько потеряла, двоих? А я троих. Всех троих.

– Прости, – говорит Мари. Она ведь знала об этих детях, но никогда не позволяла себе думать о них – отказавшись от жалости к себе, трудно не стать в конце концов безжалостным и к другим. – Прости, что я никогда не говорила с тобой об этом.

Мими смахивает слезы с глаз и щекочет кошку под горлом, так что та мурлычет от удовольствия.

– Тогда уж и ты меня прости, – хмыкает она. – Ты права, нехороший он человек, этот Рейни, есть в нем что-то зловещее. Как он руки каждый раз моет. И это его «жу-жу-жу»…

– Но это несправедливо, ты права. Все это несправедливо.

– В один прекрасный день случится революция, помяни мое слово. У людей терпение кончается, и все твои расфуфыренные подруги окажутся не на той стороне, знаешь ли. Верблюд, угольное ушко и так далее.

– Это правда. Правда. Мими?

– Что?

– Пожалуйста, не надевай плащ и не уходи прочь. Я не хочу потерять тебя снова.

– Не уйду, если ты не хочешь, ma puce. Послушай-ка, Мари, – Мими ссаживает с колен мадам Мяу и похлопывает по софе между своих ног, – у тебя же вши, да? Я видела, как ты чесалась. Иди сюда.

– У меня все хорошо, – по привычке возражает Мари.

– Нет, не все. Иди сюда, девочка моя.

И Мари подходит, садится между ног Мими и чувствует, как ее старая няня, взяв расческу, начинает ласково перебирать ее волосы, локон за локоном, вытаскивая одну за другой крошечных, налитых кровью вшей и давит их двумя пальцами. Впервые за долгое-долгое Мари плачет и не может остановиться, а Мими приговаривает: «Тихо, тихо, яичко мое, ну будет, будет…»

Тысячи людей толпятся на Гревской площади.

При появлении мадам Анжелики Тике и ее камердинера по толпе проносится ропот. Мура выглядит сломленным, он припадает на одну ногу и всхлипывает. Анжелика же мрачно-элегантна, вся в черном и идет с высоко поднятой головой. Согласно их социальному положению, вначале будет повешен камердинер, а затем публику ждет главное зрелище: наследнице отрубят голову.

Темно-серые тучи погромыхивают над головой, как будто у какого-то великана наверху подвело желудок от голода. Сверкает молния.

– Экзекуция откладывается! – кричит какой-то чиновник, перекрывая вой ветра. – Экзекуция откладывается из-за грозы! Повторяю! Экзекуция откладывается из-за грозы!

Рокот… гром!

Однако Анжелика – толпа вынуждена отдать ей должное – с невозмутимым спокойствием ждет у подножия старого эшафота, пока пройдет гроза. Плащ ее насквозь вымок под ливнем, Мура, весь сжавшийся, размазывает сопли по лицу тыльной стороной ладоней, как побитый щенок. Тысячи парижан, богатых и бедных, толпятся и выкрикивают что-то неодобрительное под хлещущими потоками воды. Торговцы пытаются продавать разбавленное дождем пиво и размокшее сувенирное печенье; стремительные потоки воды омывают улицы. Те, кто успел забраться на знаменитые фонарные столбы для лучшего обзора, теперь выглядят ужасно неловко. Редкие вспышки молний освещают лицо Анжелики, ее роскошный рот со щербинкой впереди (зуб наконец выпал) изгибается в мечтательной улыбке.

Наконец, когда буря стихает, переходя в морось, вешают Мура, который до последнего вздоха умоляет и хнычет. Когда веревка натягивается, все его тело дергается, длинное лицо багровеет. Давление на мозжечок вызывает приапизм – явление, известное также как «эрекция смерти», она же «ангельская похоть», и взору толпы открывается тот самый легендарный «багет». Многие женщины, не говоря уже о некоторых мужчинах, стоящих вокруг, имеют основания пожалеть о его смерти.

Наконец Анжелика поднимается на эшафот, не теряя самообладания и сценического мастерства. Она протягивает руку палачу, чтобы тот помог ей подняться по ступеням, затем опускается на колени и, кажется, произносит безмолвную молитву. Поправив шляпку, длинные волосы и декольте, она целует плаху.

– Сир, – обращается она к палачу Лонгвалю, – не будете ли вы так любезны подсказать мне, какую позу я должна принять?

– Вам нужно всего лишь положить голову на плаху, – отвечает он, и Анжелика инстинктивно повинуется.

– Так хорошо?

– Да, прекрасно, мадам.

Муж Анжелики Клод с мрачным удовлетворением наблюдает за происходящим, стоя в первом