Храм Фортуны - Элоди Харпер

– Что происходит? – спрашивает Филос одного из стражников.

– Помпеи удостоились высокой чести, – отвечает тот. – Император прибыл в Кампанию.

– Император Тит здесь? – восклицает Амара в полном изумлении. – Но я его знаю!

Ее слова вызывают смех. Мысль о том, что оборванная беженка знакома с правителем величайшей империи мира, слишком абсурдна.

– Что ж, – снисходительно говорит солдат, – надеюсь, тебе доводилось слышать о нем. Надеюсь, всем доводилось.

Амара понимает, что сейчас не время настаивать на том, что она обручена с одним из императорских вольноотпущенников из свиты Тита или что она в дружеских отношениях с его бывшей сожительницей, царицей Береникой Иудейской. Ей не поверят.

– Смогут ли люди подать ему прошение?

– Не все, – говорит стражник. – Были выбраны несколько семей.

– Могу ли я как-нибудь увидеть его? – спрашивает она. – Пожалуйста. Наш патрон находится у него на службе.

Солдат переводит взгляд с Амары на Филоса и Руфину – грязную, как оборванка, – и сердце Амары замирает, угадывая его ответ.

– Просители уже выбраны, – повторяет он добродушно, но твердо.

Они ждут почти так же долго, как Амара с Сатурией во время похоронной процессии в Риме, но здесь ждать совсем не так комфортно. Руфина хнычет от голода, и Филос отдает ей бо́льшую часть хлеба, который у них есть. Проходит целая вечность, и вот наконец они слышат оглушительный рев труб, а по толпе проносится взволнованный ропот. Некоторые из выживших рыдают, другие ликуют, выкрикивая имя императора, и этот шум едва не заглушает трубы. Руфина зажимает уши руками, не вынося все это. Амара встает на цыпочки, стараясь как можно выше подняться в грязи, и видит римские штандарты, плывущие над толпой, и, кажется, мельком Тита на белом коне. Затем штандарты исчезают в относительной безопасности центрального лагеря, уводя за собой императора.

Ожидание растягивается еще на час. Толпу держат на расстоянии, пока Тит раздает хлеб избранным, и вот снова рев труб и радостные возгласы возвещают о том, что он покидает лагерь, вероятно, чтобы взойти на борт того судна, которое доставило его сюда из Рима. Амара гадает, останется ли Тит в Мизене, в доме своего друга адмирала. Мысль о прекрасной вилле, где уже нет Плиния, вызывает всплеск невыразимой тоски.

Солдаты расходятся, и все наконец-то могут идти куда хотят. Когда они снова бредут через лагерь, Амара понимает, что атмосфера изменилась: слышен смех, у людей словно появилась надежда. Пусть ожидание было утомительным, но внимание со стороны Рима доказывает, что о них не забыли. У своей палатки они с Филосом обнаруживают, что вдова и ее сын заняты упаковкой своих вещей.

– Уже готовы корабли, которые отвезут людей в Неаполис и Остию, – объясняет вдова. – Все, что вам нужно, – это зарегистрироваться перед тем, как сесть на корабль, чтобы была запись. Если вы хотите уехать, то сейчас у вас есть шанс.

– Нужно ехать, – говорит Амара, хватая Филоса за руку. – Здесь нам делать нечего. И возможно, мы найдем имя Юлии в записях. Вероятно, она уже уплыла!

Филос смотрит на нее, и она видит сомнения на его лице, мгновенно понимая их причину. Расписаться в официальном реестре – значит отказаться от своей свободы, вернуться в рабство. Она отпускает его руку. Амара с ужасом ждала этого момента, а теперь он обрушивается на нее, не давая подготовиться, решить, что же делать дальше. Филос – раб, и ничего не изменилось. И тут на свет выходит мысль, которую она до сих пор старательно прятала: «Если только мы не продолжим лгать».

Амара думает о богатстве, лежащем в сумках, которые они несут. Этого достаточно, чтобы начать все сначала. Но уже не богатой женщиной, не влиятельной куртизанкой, а обычной женой и матерью, вышедшей замуж за человека, который умеет вести дела. За мужчину, который будет поддерживать и беречь ее каждый день своей жизни, который заслуживает возможности быть свободным.

Она отходит от палатки, слишком задумавшись, чтобы попрощаться с вдовой, и Филос следует за ней, с Руфиной, сидящей у него на плечах.

– Что случилось? – спрашивает он, не в силах скрыть беспокойство в голосе.

Сердце Амары выпрыгивает из груди. В глубине души она знала, что этот выбор неминуем, хотя и пыталась притвориться, что ей никогда не придется его делать.

– Я не хочу оставлять тебя, – произносит она, с трудом выталкивая слова. – И может быть, мне не придется.

Филос не спрашивает, что она имеет в виду. Нет смысла притворяться, что он не понимает, о чем речь. Речь о жизни, которую они обещали друг другу много лет назад. Той жизни, которую пообещала ему Амара, поклявшись сделать все, что в ее силах, чтобы выкупить его свободу.

– Это наш шанс, Филос, – говорит она, и на глаза ее наворачиваются слезы. – Извлечь немного счастья из всего этого кошмара. Жить как семья. Стать… кем-то другим.

– Ты понимаешь, – спрашивает он, беря ее за руку, – я имею в виду, действительно понимаешь, что будет означать этот выбор? От чего ты отказываешься и чем ты рискуешь? Я никогда бы не потребовал этого от тебя, Амара. Ты не должна мне свою жизнь. И никогда не была.

– Я знаю, – отвечает Амара. – Но я люблю тебя.

Филос смотрит на нее, приоткрыв рот, и в ней растет уверенность.

– Я люблю тебя, – повторяет она. – А что еще, в конце концов, имеет значение?

Филос собирается ответить, сказать ей, что тоже любит ее, но Руфине надоедают их перешептывания, и она решает вмешаться.

– Я люблю его, – восклицает она, обхватывая лицо отца пухлыми ручками. И все трое смеются, но в этом смехе слышны слезы.

– Может быть, нам стоит отправиться на корабль, – говорит Филос. Он смотрит на нее, и между ними вспыхивает нечто такое, чего Амара никогда не испытывала. – Я люблю тебя, Плиния Амара. И я всегда буду стараться заслужить тебя.

ГЛАВА 23

Когда они возвращаются на берег, Амара все еще согрета любовью к Филосу, но в то же время значимость сделанного ею выбора невообразима. Кажется невозможным, что она больше никогда не войдет в дом Деметрия, не отдохнет в его прекрасных садах и не будет укрыта сенью его несметных богатств. «Я никогда больше не увижу Деметрия», – последняя мысль вызывает противную дрожь внутри. Амара пытается подавить чувство вины, пока оно не задушило ее. Она говорит себе, что Деметрий не