Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

Первое известие о восстании в Париже 14 июля и о взятии Бастилии привез курьер, отправленный из Парижа русским посланником во Франции И.М. Симолиным. «Приехал курьер, – читаем мы в дневнике Храповицкого, – с известием, что сколь скоро сведали в Париже о перемене министров, а особливо Неккера, то народ взволновался, взяли подозрение на королеву, разбили Бастилию; les gardes françaises пристали к народу. Король приходил в собрание депутатов, из коих несколько отправилось в Париж для усмирения народа[6], но тут и утвердили свою милицию, над коей начальник Лафайет».

Сегюр, не получивший еще никаких официальных уведомлений об этих событиях от своего правительства, впервые узнал о них от графа Безбородко, сообщившего ему, что «беспорядок достиг высшего предела», что «всюду нарушают законы, оскорбляют дворянство и грабят замки». «Так как мне ничего не писали, – говорит Сегюр, – согласно обычаю, достойному порицания, но которому, из боязни себя компрометировать, следуют многие министры, руководящие политикой, я не был в состоянии ответить надлежащим образом и отличить истину от преувеличений в этих известиях».

Прибывшему из Парижа курьеру было поручено в дополнение к привезенному им письменному донесению сделать устный доклад императрице. Но титулярный советник Павлов, на долю котораго выпала историческая миссия возвестить российской императрице о начале французской революции, настолько смутился в высочайшем присутствии, что оказался совершенно не в состоянии выполнить возложенное на него поручение. «Оробел, – пишет Храповицкий, – велено ему подать изъяснение на письме». Между тем известие о восстании в Париже распространилось по городу. Сегюр следующим образом сообщает о впечатлении, вызванном этим известием в различных кругах столицы: «При дворе волнение было сильным и неудовольствие всеобщим; в городе впечатление было обратным, и, хотя Бастилия очевидно не угрожала никому из жителей Петербурга, я не могу описать энтузиазма, который вызвали среди купцов, торговцев, граждан и некоторых молодых людей высших классов падение этой государственной тюрьмы и этот первый триумф бурной свободы. Французы, русские, датчане, немцы, англичане, голландцы, все на улицах поздравляли друг друга, обнимались, как будто их освободили от давившей их тяжелой цепи». Ни у одного из русских современников этой эпохи мы не находим подтверждения этому сообщению Сегюра, и нужно думать, что в данном случае друг французских философов оказался жертвой собственного увлечения… Действительно, трудно себе представить, чтобы падение Бастилии могло вызвать особый восторг среди «торговцев, купцов и граждан» Екатерининского времени. Вернее будет предположить, что в проявлениях радости по поводу этого события участвовали, главным образом, проживавшие в Петербурге иностранцы. Что касается русских, то особое сочувствие и интерес парижские события могли возбудить только среди весьма ограниченного круга лиц, главным образом среди представителей молодежи, «зараженных духом вольного мудрствования». Впрочем, нельзя не отметить, что взятие Бастилии нашло довольно своеобразное отражение также и в одной из русских служилых семей. Статс-секретарь императрицы П.А. Соймонов, вернувшись однажды вечером к себе домой осенью 1789 года, с удивлением заметил, что галерея его дома освещена множеством свечей. Его семилетняя дочка на вопрос отца, что означает подобная иллюминация, отвечала. «Но, папа, разве не нужно было отпраздновать взятие Бастилии и освобождение этих несчастных французских узников?» Эта девочка была не кто иная, как будущая София Петровна Свечина, известная поборница католицизма. В доме Соймоновых любили говорить на гуманитарные темы, беседовать о злоупотреблениях власти, об угнетении народа, о попрании человеческого достоинства и т. п. Наслушавшись этих разговоров, впечатлительный ребенок сделал из них соответственный практический вывод. Но этот случай, по-видимому, является единичным, и говорить об общем энтузиазме среди населения столицы было бы несомненно большим преувеличением.

Взятие Бастилии. Художник П. Деларош

Императрица отнеслась к известию о взятии Бастилии весьма серьезно. За предшествовавшие годы Екатерина очень внимательно следила за всем, происходившим во Франции. Во время знаменитого процесса ожерелья королевы она велела присылать себе из Парижа все относящиеся к этому делу документы. Она читала знаменитый «отчет» Неккера и другие его труды и живо интересовалась как собранием нотаблей, так и заседаниями Генеральных Штатов. Но все же до 14 июля она, подобно большинству современников, не отдавала себе отчета в грозном значении назревавших событий. Взятие Бастилии, по-видимому, в этом отношении открыло ей глаза. С этого момента в ее оценке переживаемых Францией потрясений замечается резкая перемена. Весной 1788 года она еще писала Гримму: «Я не разделяю мнения тех, которые думают, что мы приближаемся к большой революции». Тогда она считала, что французскому правительству легко будет справиться с народным волнением, и верила в возможность заключения франко-русского союза. А после 14 июля 1789 года мы находим в ее переписке мрачные предположения о дальнейшем ходе событий во Франции. Уже в сентябре 1789 года она говорит Храповицкому: «Это настоящее безначалие; они способны повесить своего короля на фонарном столбе, это ужасно».

С.П. Свечина Художник Ф.-Ж. Кинсон

С самого начала она проявляет несколько презрительное чувство к королю, не сумевшему обуздать восстание. «Все дело в короле, – говорит она Храповицкому, – он всякий вечер пьян, и им управляет, кто хочет, сперва Бретель, партии королевиной, потом принц Конде и граф д'Артуа и, наконец, Лафайет; уговорили его идти в собрание депутатов». Неизвестно, откуда Екатерина почерпнула сведения о пьянстве Людовика XVI, но, очевидно, она была введена в заблуждение, ибо никто другой никогда не обвинял его в этом пороке. Вероятно, она увлеклась своим чувством: ее глубоко возмущали, для нее были непонятны слабость и уступчивость короля. Она считала, что в его лице унижается самый принцип монархической власти. Она хотела бы придать ему мужества, видеть его более стойким, более решительным. «Как изменились времена, – пишет она Гримму 15 ноября 1789 года, – Генрих IV и Людовик XIV называли себя первыми дворянами своего королевства и считали себя непобедимыми во главе своего дворянства. Блеск царствования Людовика XIV поддерживался за границей до наших дней». Впоследствии это несколько пренебрежительное отношение к королю сменилось чувством искренней жалости к нему и к королевской семье.

Но в данную минуту ее более всего занимала политическая сторона вопроса. Ей стало ясно, что раздираемая внутренними волнениями Франция действительно не может служить для России надежной союзницей. Все ее планы о заключении франко-русского союза, все расчеты, сопряженные с этой комбинацией, подготовленной долголетними усилиями, приходилось оставить. Это убеждение в ней окончательно окрепло после получения депеши нашего посланника в Париже И.М. Симолина, в которой эти мысли получили вполне определенное, ясное и последовательное выражение. «Это событие, помимо своей важности с общей точки зрения, в настоящую минуту имеет особое