Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Повторив первый свой вопрос, переводчик со слов сидевших начал меня расспрашивать: откуда я, есть ли у меня отец, мать, братья и сестры, выкупят ли они меня и сколько за меня дадут денег, есть ли у меня товарищи и не выкупят ли они меня? При этом он предупредил, что если меня не выкупят, то я должен буду работать.

Потом пошли расспросы о числе войска и орудий в отряде, пойдут ли войска дальше в горы и скоро ли. Переводчик прибавил:

— Да и у нас здесь в каждом ауле есть орудие.

— Ты, верно, русский? — спросил я его.

— Русский.

— Беглый?

— Нет, не беглый.

— Пленный?

— Нет, не пленный.

— Так зачем же ты здесь живешь?

— Затем, что здесь жить хорошо.

Мне очень хотелось продолжать разговор с переводчиком; но все сидевшие в сакле вдруг засуетились. Один из молодых шапсугов выбежал во двор и принес оружие, вслед за ним вошел в саклю старик, один из числа взявших меня в плен.

— Скажи, пожалуйста, что они хотят со мной делать? — спросил я переводчика, когда один из шапсугов, расковав мне ноги и отвязав поддерживавший руку башлык, вместо которого подвязал веревку, опутал мне шею довольно крепко и порядочной толщины веревкой, потянул меня и приказал встать.

— Они знают что делают, — отвечал переводчик.

— Гайда, гайда (пошел) дюр (частица усиления), — говорил вооруженный с ног до головы молодой шапсуг, таща меня за веревку и передавая кандалы другому горцу.

Совершенно безоблачное небо и не возмутимая ничем тишина в воздухе предвещали жаркую погоду. По выходе из сакли я взглянул, быть может в последний раз, на наш лагерь, который после первого поворота вправо скрылся из глаз. Пройдя полверсты, я увидел в большом тростнике высокого роста, немолодых лет, безбородого, с орлиным носом шапсуга, того самого, который более всех хлопотал при взятии меня в плен. Он, по-видимому, поджидал нас, потому что товарищ немедленно сдал ему меня. Едва заметная тропинка, по которой мы шли, пролегала через довольно большие балки, речки, горы, была усеяна мелким кустарником, и я, при всей осторожности, нередко цеплялся за кусты, отчего рука моя страшно ныла от боли. Изнуренный, задыхаясь от жары, я неоднократно садился перевести дух и с величайшими усилиями добрел к вечеру до довольно большого аула. Меня ввели в ближайшую саклю, довольно чистую и ярко освещенную пламенем горевших под трубой дров.

Стены сакли были увешаны камышовыми коврами, винтовками, шашками, пистолетами и кинжалами. На длинных, прикрепленных к крыше шестах висели различных сортов одеяла; у самых стен на деревянной возвышенности стояли различной величины окрашенные красной краской сундуки с медными гвоздями. Вожатый мой посадил меня у стены близ огня, приказал снять сапоги, сковал мне ноги, потом вышел из сакли и, сделав выстрел, начал что-то кричать довольно громко, по прошествии не более получаса сакля была битком набита мужчинами, женщинами, девицами и детьми.

Заметив в числе пришедших шапсуга, который перевязывал мне раны, я попросил сделать новую перевязку.

— Ну что, каково тебе? — усмехнувшись, спросил меня по-русски сидевший с противоположной стороны белокурый шапсуг, когда перевязка была кончена.

— Плохо, брат: рука сильно болит, — отвечал я.

— Ничего, — говорил белокурый шапсуг, — этот лекарь скоро тебя вылечит, если ты заплатишь ему.

В это время послышался гул вечернего зоревого орудийного выстрела.

— Ты, брат, ешь, ешь, — говорил мне белокурый шапсуг, указывая на принесенную паасту, — они кормят хорошо. Они говорят, что ты джигит, стало быть, по-ихнему джигит, а по-нашему молодец.

Вторую ночь плена я провел, так же как и первую, на цепи, прикованный за шею к стене. То же повторялось и в следующие дни. Меня переводили на веревке из сакли в саклю, из аула в аул, и везде служил я предметом живейшего любопытства. Днем у меня были скованы только ноги; но днем мне не позволяли спать: едва я смыкал глаза, меня сейчас же будили. Иногда выводили меня из сакли посидеть во дворе.

Однажды ночью карауливший меня молодой шапсуг взял пистолет, подсыпал на полку пороху и, поставив возле себя винтовку, сел и долго смотрел на меня с озабоченным лицом. Несколько раз он осматривал шашку, кинжал, винтовку и пистолет, иногда к чему-то прислушивался, тихо отворял дверь и выходил на минуту из сакли.

— Гатуля, Гатуля, — говорил он мне, указывая сам на себя пальцем, и потом спрашивал: — Урусюм ге? (по-русски как называется?) — ударяя меня по плечу, — Степан? Иван?

— Степан, Степан, — отвечал я.

После этого молодой шапсуг, обратясь ко мне со словом «Степан», начал что-то рассказывать, сопровождая свой рассказ различными жестами, размахиваниями рук; на некоторых словах он делал ударение, другие произносил по нескольку раз. Видно было его искреннее желание сделать рассказ для меня понятным. Судя по нескольким уже знакомым мне словам и по выразительным жестам горца, я сообразил, что шапсуг с рыжей бородой, приходивший в числе прочих в саклю и сидевший возле меня, ночью задумывал убить Гатулю, а меня украсть и отвести к русским, и что, опасаясь этого, Гатуля отведет меня к какому-то Ибергаму.

На рассвете, по приходе в саклю двух шапсугов, Гатуля расковал меня, снял даже кандалы, потом, обрезав голенища у моих сапог, приказал мне надеть сапоги и, завязав мне на шею веревку, вывел в сопровождении двух своих товарищей. К полудню мы прибыли в аул, где во дворе прилегавшей к речке сакли я увидел знакомые мне лица. Марушка, сидевшая у двери, подбежала к моему вожатому, взяла у него веревку и ввела меня в саклю, в которой, кроме спавшего в люльке дитяти и целого роя мух, не было никого. Посадив меня, она сняла с шеи веревку, принесла в небольшом корытце холодной паасты, уселась возле меня и много что-то говорила мне с улыбкой, указывая на мою раненую руку. В это время пришла девочка лет двенадцати и, сев, стала внимательно слушать, что говорила старшая.

Вынув из колпака своего табак и наложив трубочку, я попросил у девушек огня.

— Маржо (огонь), маржо? — вскричали обе марушки. — Маржо? Маржо? — повторяли они, указывая на огонь.

— Маржо, маржо! — говорил я.

Меньшая марушка тотчас принесла огня.

— Шапсугом (по-шапсугски называется) ге маржо, — продолжали они, указывая на огонь. — Урусюм ге? — спрашивали они.

— Огонь, — отвечал я.

— Огонь, огонь, — повторяли марушки, громко смеясь.

— Кьетти, кьетти, — говорили они, указывая на вбежавшую курицу. — Урусюм ге?

— Курица, — отвечал я.

— Куритца, куритца, — повторяли горянки с