Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Приход моих вожатых и еще не знакомого мне шапсуга прекратил этот разговор. Первым делом девиц было передать его шапсугам, причем они повторяли слова мои по нескольку раз.
Гатуля, сев возле меня, заковал мне ноги и, показывая на немолодых лет горца, произнес:
— Ибергам, Ибергам! Ибергам — козаин Степан, козаин Степан.
И Ибергам, мой хозяин, сказал, в свою очередь:
— Козаин Степан, козаин Степан, — указывая на себя и на меня.
Вечером Ибергам сделал мне перевязку и ушел. Тогда обе марушки опять подсели ко мне и, указывая на разные предметы, спрашивали, как они называются по-русски.
Мне надоело отвечать им, и я стал накладывать трубочку; но девицы до тех пор не давали мне огня, пока я не сказал: «Маржо» и велел затем по-русски: «Огонь».
Наконец пришла до сих пор где-то скрывавшаяся мать лежавшего в колыбели ребенка. Марушки, тщательно осмотрев цепь и обмотав кольцо суконкой, заковали меня, закрутили цепь около ножки наглухо вколоченной в землю кровати и притянули к самой кровати мою голову, а другой конец цепи привязали к перекладине под крышей. После чего обе ушли, а женщина с малюткой перебралась на кровать, у которой я был прикован. Перед рассветом пришел Ибергам.
— Степан, пуф, пуф? (Он воображал, что по-русски спать значит пуф-пуф) — спросил он.
Видя, что я не сплю, он расковал меня и, затворив дверь и окошечко, вынул из сундука отобранные у меня при взятии в плен деньги и стал расспрашивать о достоинстве десяти, пяти, трех и рублевых кредитных билетов.
— Степан, ахча? (то есть это тоже деньги?) — спрашивал меня Ибергам, показывая несколько почтовых марок.
Желая показать, что это не деньги, я одну из них бросил в пылавший огонь. Ибергам рассердился, начал кричать и чуть меня самого не бросил в огонь.
Несколько серебряных моих они считали вдвоем с женой. По окончании счета деньги опять были спрятаны в сундук.
Вынув из того же сундука мой сюртук и отпоров галун и погоны, Ибергам отдал их утром двум марушкам, которые тотчас же начали примерять и нашивать их на свои колпачки.
* * *
Уже во второй раз серп луны показался на небе, во второй раз доходит он до полнолуния, а я все сижу, побрякивая цепями. Раны мои зажили; я здоров. Самая большая прогулка моя была та, когда выводили меня посидеть в чистый двор или в кунацкую саклю. Случалось, что утром, уходя на работу, шапсуги оставляли меня одного, прикованного к стене, в крепко запертой сакле, и беда, если, возвращаясь, заставали меня спящим. Ибергам нередко наделял меня за то толчками, да и жену угощал тем же, когда замечал, что она позволяла мне спать.
В одно прекрасное утро, после беспрерывного двухдневного дождя, в саклю вошел старик-шапсуг, сопровождаемый своими двумя молодыми сыновьями.
Переговорив с гостем-стариком, Ибергам расковал меня, приказал мне надеть сапоги и, завязав на шее веревку, передал кандалы одному, цепь другому молодому шапсугу, а веревку самому старику и затем проводил нас со двора.
Меня привели в довольно большой аул и поместили в полуразвалившейся сакле. Сыновья старика находились при мне безотлучно. Вечером, обмотав мне плечо платком, они приковывали меня к стене; но было заметно, что молодые люди непритворно жалели меня, постоянно давали мне подушку и старались сделать так, чтобы цепь тяжестью своей не давила меня. С рассветом расковав меня, они приносили мне паасту, баранину, яйца, чурек, сыр. Несколько раз приносили свежие колосья жита и, высушив их на огне и очистив, давали мне зерна. Ежели кто-нибудь из них замечал, что у меня мало табаку, тотчас же отправлялся в аул и приносил табак.
Раз оба карауливших меня молодых шапсуга ушли косить; вместо них сидела возле меня старуха, которая на крик в соседней сакле мальчика тоже ушла, оставив меня одного. Козы беспрестанно бегали мимо окошечка, возле которого я сидел. Некоторые из них останавливались, заглядывали в окно и продолжали делать прыжки. Я дал кусочек чурека остановившемуся у окошечка козлу. Он просунул в окошечко свою рогатую голову. Я дал ему еще и еще, и наконец, когда уже у меня чурека больше не стало, ударил козла рукой. Козел быстро отскочил назад и целиком выхватил рогами всю рамку окошечка.
Немного спустя возвратились оба молодых шапсуга и, заметив выбитое окно, стали, судя по выражению их лиц и по голосу, горько упрекать за намерение бежать, в котором заподозрили меня. После этого за мной стали смотреть строже и даже днем приковывали к стене, если в сакле не оставалось никого.
На девятую ночь пребывания моего в этом ауле сделалась тревога: по лаю собак вообразили, что русские вторглись в аул. На другой день за мной явился новый хозяин, огромного роста шапсуг, и повел меня на веревке по направлению к плоскости и к нашему отряду. Последнее предположение я основывал на том, что мы постепенно приближались к огромной, выдающейся седлом горе, которая замыкала ущелье, где находился аул Эмпсихиако, при начале которого, на реке Иль, расположен был лагерь Шапсугского отряда. Наступил вечер. Слева едва слышно раздался зоревой орудийный выстрел. Мы шли довольно ускоренным шагом и, пройдя по правому берегу реки Иль, круто повернули вправо, в лес. Здесь, на полугоре, стояла окруженная высоким плетнем сакля.
После нескольких ударов в ворота во дворе послышался голос. Ворота отворились со скрипом, и мы вошли в довольно чистую, увешанную разного рода оружием саклю. Справа от входа, на кровати, у самой трубы, под которой горел ярко огонь, лежал средних лет раненый шапсуг. При входе нашем он ухватился обеими руками за привязанную к крыше веревку, с помощью которой привстал и сел. Меня посадили в противоположной стороне от него и заковали ноги.
На другой день, чуть свет, в саклю собралось человек до десяти шапсугов, один из них сделал раненому перевязку, затем, по совершении всеми присутствующими утреннего намаза, больного посадили на коня и, поддерживая его, куда-то отправились. Меня оставили прикованным к стене, под караулом десятка мальчишек, которые наперебой один перед другим надевали мои сапоги, бегали в них по двору и до тех пор таскали и бросали их, пока не отвалились подошвы. Возвратясь в саклю, мальчишки стали меня дразнить, дергали за руки и за ноги и, наконец, принялись бросать в меня из противоположного угла груши, пока на крик их не прибежала женщина.
Но вот раздался орудийный выстрел, потом другой, третий и т. д. По учащенным выстрелам, продолжавшимся почти до вечера, можно было полагать, что происходит порядочное