Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— А может, Морена съела. Ослиные кости ей осточертели...

— Какая жалость, — в тон ему заметил я. — Мне хотелось отвезти чего-нибудь вкусного командиру. У него малярия, и он почти ничего не ест.

Пендрик задумался.

— Хорошо, я постараюсь раздобыть ему чего-нибудь вкусного.

Всех раненых я уже переправил в тыл. Двое больных дизентерией находились на попечении санитара. Так что у меня оставалось много свободного времени. И я решил на машине, отвозившей обед на батарею, съездить навестить Бориса. Повара погрузили в кузов жестяные ящики из-под пороха с прохладной водой — на батарее питьевой воды не было, — бочонок вина, котлы с обедом, корзинки с фруктами. Я сел в кабину рядом с шофером Пако. Тряхнув нас по комьям спекшейся глины, машина выкатила на шоссе. Пако с важным видом закурил самокрутку.

Я чуть не задохнулся от мерзкого дыма.

— Ты что за дрянь такую куришь?

— Да вот купил вчера у одного крестьянина.

— По запаху и не поверишь, что это табак.

Он достал из кармана и протянул мне кисет.

— Ты посмотри, чего он только туда не насыпал, сукин сын! Но что поделаешь? Большие деньги заплатил, придется выкурить.

Я раскрыл кисет. В нем были мелкие крошки и покрывшиеся плесенью черенки табачных листьев. Запах был настолько резкий, что дух захватывало, и я поспешил вернуть кисет хозяину.

— Нет у козла молока, и не надо.

— Нельзя же совсем без курева, — сказал Пако. — Тем, кто на передовой легче. Там ребята у фашистов выменивают табачок на сгущенное молоко.

— Выменивают у фашистов? — удивился я. — Но как же они это делают?

— Очень просто, — усмехнулся Пако. — У одного сержанта — он здешний, из Саламеи, — так у этого сержанта брат по ту сторону, с фашистами, значит. Вот они ночью и встречаются на ничьей земле. Там у них этот самый обмен и происходит.

— Но почему же брат сержанта не перейдет к республиканцам? — спросил я.

— Он раньше работал в Фуэнте. Там и жена его, дети остались. А если к нам перейдет, фашисты мигом всю семью прикончат.

Пако все казалось в порядке вещей. Но меня этот разговор встревожил. Я спросил шофера, что эти братья делают днем, неужели стреляют друг в друга? Пако, обдав меня едким дымком, просто ответил:

— А то как же.

— Но так ведь можно застрелить родного брата!

Пако усмехнулся.

— Да разве разберешь издалека, в родного или чужого стреляешь.

— Но местами легко перейти линию фронта. Забрал бы ночью жену, детей, и перешли бы к нам.

— Не так-то это просто! — возразил Пако. — На моих глазах фашисты, канальи, одного такого пристрелили. И детишек тоже... — И, свернув на разъезженный проселок, Пако добавил: — Не так-то это просто. У меня тоже семья по ту сторону. Бог его знает, что с ней.

Я спросил, откуда он сам, и Пако ответил:

— Из Кордовы, компаньеро. Отличный город, я вам скажу.

— Да ведь это совсем недалеко.

— Рукой подать! — отозвался Пако. — Два часа езды, не больше. Только кто туда пустит? Не то бы давно попробовал перевезти, была не была...

Машина остановилась в тени олив. Из зеленых брезентовых палаток высыпали артиллеристы с котелками и бутылками.

— И-а, и-а, и-а! — кричал Пендрик, оповещая таким образом всех, что на обед опять ослятина. Это сообщение никого не расстроило, все давным-давно привыкли к однообразному столу и на клич Пендрика отвечали шутками.

— Мне перцу побольше! — кричал один, протягивая свой котелок. Другой просил побольше вина и хлеба.

Палатки командира батареи Эндрупа и комиссара Попова стояли несколько поодаль. У меня с собой, как обычно, была медицинская сумка. Завидев меня, комиссар распахнул завесу палатки Бориса и крикнул:

 — Товарищ Эндруп, медико приехал.

— А-а! — раздался радостный возглас, и в просвете показалось бледное лицо Бориса. Я пожал его большую руку и присел у постели.

— Как самочувствие?

— Отличное, как всегда.

— Ему опять хуже, — сказал Попов. — Всю ночь трясла лихорадка. С малярией шутки плохи. Уговорите его ехать в госпиталь.

Не обращая внимания на слова комиссара, Борис рассказывал:

— Нас вчера с товарищем комиссаром вызвали в штаб корпуса. Там был командующий Южным фронтом. Противник готовится к наступлению. Хотят захватить долину Сухары и по ней подобраться к Альмаденским ртутным рудникам. Наша задача: непрерывно вести наблюдение и массированным огнем помешать противнику концентрировать силы. Ясно?

— Ясно, — ответил я.

— В таком случае разговор о госпитале считай исчерпанным. Наблюдатели уже на одной из высот, вклинившейся в оборону противника, там установлен наблюдательный пункт, готовятся данные для стрельбы, тянут связь с батареей. Сразу после обеда мы отправимся в горы и откроем огонь.

Попов что-то проворчал про себя по-болгарски, подсел к Борису, положив свою смуглую руку ему на плечо, сказал:

— Это все хорошо. Но как ты поднимешься в гору? Ведь ты и по ровному месту не можешь ходить.

Борис поднялся, стиснув от боли зубы. На лбу густо выступил пот.

— Это я-то не могу ходить? — воскликнул он и с усилием сделал несколько шагов. — Кто сказал, что я не могу ходить?

— Идите с ним, Анатолио, — вполголоса заметил комиссар. — Кто его знает, что может случиться.

— Один ты не дойдешь. Я провожу тебя, — сказал я Борису.

— Изволь, если хочешь. Заодно посмотришь, как оттуда перевозить раненых. У испанского батальона нет своего транспорта. Придется нам помогать. И наших могут ранить. Наблюдательный пункт, можно считать, на передовой.

— Разумно ли это: наблюдателям тяжелой артиллерии торчать под носом противника? — спросил комиссар, и Борис ответил:

— Разумно, товарищ комиссар. Лучше места не найти. И потом, у нас имеется запасной наблюдательный пункт в более надежном месте.

— Ну, хорошо, — согласился Попов. — Вижу, у тебя все продумано. Было бы здоровье.

Среди серебристо-зеленых олив показался Пендрик. Заметив меня, он смутился.

— И ты здесь, товарищ медико?

— А почему это тебя удивляет?

— Я думал... Я вот принес обед командиру...

— Отлично! — воскликнул Борис. — Давай его сюда! Будем все обедать.