Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Честное слово, не знаю, куда теперь податься, — сокрушался польский эмигрант, шахтер из Франции. — Польша обратно не примет, Франция — тем более.

— У нас то же самое, — сказал я. — Ничего, сама жизнь подскажет выход.

— А если не подскажет? — гадал бородатый итальянец. — Вернуться в Италию? Муссолини в два счета подвесит за левое ребро.

— Зачем отчаиваться раньше времени? Утро вечера мудренее, — утешал нас Борис, хотя я знал, у самого на сердце кошки скребли.

— Правильно, — поддержал его югослав. — Наш командир говорит: всех, кто не сможет вернуться на родину, возьмет к себе Мексика. Поедем, друзья, в Мексику! В Европе нам нет места. Одна надежда: Советский Союз, но как туда доберешься? Кругом фашизм.

— Да, Москву хотелось бы посмотреть, — задумчиво произнес бородатый итальянец. — Раньше говорили: увидеть Рим и умереть. А я бы хотел увидеть Москву и умереть. Впрочем, страшно хочется пожить и посмотреть, чем все это кончится, что станет со старушкой Европой. Фашизм не пройдет, даю голову на отсечение. А вот как все повернется...

Пендрик поставил на стол свое творение — зажаренных в оливковом масле угрей, и Дик их мигом разделил на пятнадцать равных частей. Один из гостей где-то раздобыл вина. Поляки затянули гимн бригады Домбровского, остальные подпевали:

Эвакуация частей интербригад из Валенсии в Каталонию держалась в большом секрете. Никто определенно не знал, когда и каким образом это произойдет. Мы все время — в течение нескольких недель — находились в полной готовности. Христо Добрин и Кароль Гечун все еще не возвращались с фронта. Одни жалели их, другие завидовали.

Тем временем нас всех собрали в Альмусафе — небольшом пригороде, километрах в десяти от Валенсии. На улицах его слышался многоязыкий говор. В пустовавших лавчонках, во дворах шла бойкая торговля апельсинами, еще горячим после печки земляным орехом, лепешками из рисовой муки. По вечерам интернационалисты и местные жители собирались в церкви, приспособленной под клуб-ресторан анархистов. Там крестьяне пили вино, поносили Франко, Гитлера, Муссолини и ждали чуда на фронтах республики. А мы ждали, когда ударит церковный колокол, — это был условный сигнал к выступлению.

Колокол ударил рано утром, в один из последних дней декабря. Через десять минут мы уже стояли в строю на улице. А жители, решив, что объявлена воздушная тревога, выбегали из домов. Узнав о нашем отъезде, они со слезами прощались со своими мимолетными друзьями, дарили на дорогу фрукты, орехи и всякую снедь, что оказалось под рукой.

Этот день мы провели в одной из казарм Валенсии, а вечером отправились в порт, где нас ожидали два парохода. После проверки контрольными постами Лиги Наций мы погрузились на суда и с наступлением сумерек вышли в открытое море.

Когда совсем стемнело, корабли изменили направление и через фашистские воды взяли курс на Барселону. В целях маскировки переменили названия судов и подняли на них французские флаги. В этом опасном путешествии нас сопровождало несколько подводных лодок республики.

Среди ночи мы были остановлены каким-то крейсером. Ощупав борт огромными прожекторами, он разрешил нам продолжать путь. На рассвете у берегов Каталонии нас встретили истребители республиканцев и проводили до разбитого порта Барселоны.

Нас отправили поближе к французской границе, в небольшой приморский городок Палафружель, откуда должны были вывезти во Францию. Но опять проходили недели, все было по-старому. Две-три группы интернационалистов самостоятельно добрались до границы, но пограничные власти пропустили только французов. Остальные вернулись в Палафружель.

Между тем франкисты в нескольких местах форсировали Эбро и быстро приближались к Барселоне. У республиканцев не хватало оружия, боеприпасов. Они были не в силах сдержать лавину моторизованных дивизий и потому отступали. В конце января бои шли уже на подступах к Барселоне. Что делать нам? На этот вопрос никто не мог ответить. У нас не было оружия. В ожидании близкой эвакуации многие сменили форму интербригад на штатскую одежду. В Палафружель снова заглянула контрольная комиссия Лиги Наций, пообещав, что на днях в Барселону прибудут французские корабли, которые перевезут нас пока в Марсель. А потом? И как французские корабли войдут в Барселону, когда бои уже идут в воротах города и он в любой момент может быть захвачен мятежниками? И на эти вопросы мы не могли получить ответа.

Однажды, гуляя у маяка на мысе Сан-Себастьян, мы повстречали Адама Огриня с его «антитанкистами». Пока остальные ребята лазили по скалам, мы с Борисом и Адамом осмотрели недавно построенный форт, в котором еще не было ни одного солдата.

— Фашисты преспокойно могут высадить десант, — сказал Адам.

— Вдоль всего побережья ни одного ствола, ни одного поста. Кохонудо!

— Зачем высаживать десант? — возразил я. — Они и без десанта бодро идут вперед. Если так и дальше будет продолжаться, через неделю они будут здесь, и нам останется поднять кверху лапки.

— Шутки шутками, — сказал Борис, — а положение серьезное. Франция не хочет нас брать, это ясно.

— Но что же делать? — воскликнул Адам. — Сдаться в плен? Нет, друзья, только не это. Я разговаривал с ребятами. На худой конец, оружие раздобудем, только не сдаваться!

— А никто и не думал сдаваться, — возразил Борис. — Сегодня мы отправили целую делегацию просить правительство выдать нам оружие и послать обратно на фронт.

— Да ну? — воскликнул Огринь.

— Раз Лига Наций не выполняет своих обещаний, мы сами решим, что делать, — продолжал Борис. — Значит, и твои ребята согласны?

— Все, как один, — заверил Огринь.

— Больных и раненых нужно отправить к границе, — сказал Борис. — Бои будут чертовски тяжелые.

Я с размаху швырнул в море свою бамбуковую трость.

— Не дури! — крикнул Борис.

— Она мне больше не нужна. Я совершенно здоров.

— Да ну? — лукаво улыбаясь, спросил Огринь. — Значит, до сих пор симулировал?

— Да, я симулировал, чтобы разжалобить ваши черствые души. Я совершенно здоров.

— Ну, не прохвост, а? — воскликнул Огринь. — А если