Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— То же самое, что теперь. И уж если среди нас есть больные, так это Борис. Как врач, могу подтвердить под присягой.

— Заткнись! — ласково сказал Борис. — Завидуешь моему ишиасу? Пожалуйста, могу подарить.

— Спасибо! Сегодня твой подарок был бы особенно дорог.

— Как твои подпольные дела? — спросил Бориса Адам. — Все уладилось?

Борис нахмурился.

— Ни черта не уладилось. Так и повисло в воздухе. Ничего, вернемся домой, сами уладим.

— Правильно! — Адам хлопнул его по плечу. — Молодец! Выше голову, и никаких гвоздей!

— Я тоже так думаю.

— Правильно! Все само собой уладится, — успокаивал Огринь.

— Конечно, — поддержал и я.

Борис сердито посмотрел на нас.

— Знаете что, друзья? В ваших пластыречках я не нуждаюсь. Мне нужна операция, и по возможности скорее. А потому оставьте меня в покое! Зовите ребят, да пошли. Может, нас там уже ждут...

Я побежал к прибрежным складам. Именно побежал, чтобы Эндруп с Огринем окончательно убедились, что я неспроста закинул трость. Когда мы с ребятами вернулись к форту, Борис с Огринем были уже далеко. Собрав кедровых шишек, щелкая орешки, мы не спеша направились в Палафружель.

На полдороге встретили Дика.

— Ребята! — кричал он, запыхавшись. — Скорей, вас ждут!

— Кто ждет?

— Комиссар. Митинг...

Дик стоял под деревом, утирая платком вспотевшее лицо.

— Понимаете, митинг, ослы вы длинноухие! — ругался он. — Все собрались, а вы...

— Что за митинг? Нас отправляют? Чего разорался! — набросился на него Пендрик. — Можешь толком рассказать?

— Нас отправляют на фронт! — сказал Дик. — Наверное, на фронт, куда же еще! У всех будто крылья выросли. Расшумелись, песни горланят, кричат: «Оружие! Оружие!»

Мы побежали со всех ног. Городской театр был уже переполнен. На разных языках звучали песни, те самые песни, что не один год слышались по всем фронтам Испании. А на галерке без умолку скандировали: «Оружие! На фронт! Оружие! На фронт! Они не пройдут!» В президиуме были Максимов, Попов, Эндруп и Огринь. Все расселись за столом и ждали, пока стихнет зал, но гул не прекращался, незаметно опять перешел в песню. Тогда поднялся Попов и жестом потребовал тишины.

Зал сразу притих. Попов заговорил:

— Товарищи, сегодня не место долгим речам. Сегодня орды мятежников вместе с иностранными интервентами окружили сердце Каталонии Барселону. Испанская республика переживает трудные дни. Мы должны решить, что нам делать в этот критический момент.

— Оружие, на фронт! — крикнул кто-то с балкона, и этот крик подхватили сотни голосов.

— Правильно, товарищи! — сказал Попов. — Лига Наций разыграла фарс. Она приняла решение вывести иностранцев, но ничего для этого не сделала. Нас разоружили, сняли с фронтов, а Франко в то же время получил новые подкрепления из Германии, из Италии и теперь повсеместно перешел в наступление. Нас хотели вывести, но Франция держит свою границу на замке. И мы до конца останемся в Испании, плечом к плечу будем сражаться с испанскими братьями так, чтобы враг за каждую пядь земли заплатил своей кровью.

— Оружие! На фронт! — скандировал зал.

— Товарищи! — продолжал Попов. — Мы только что вернулись из Жероны, где встречались с представителями республиканского правительства. Поскольку Франция не пропускает нас через границу, правительство согласно выдать нам оружие, с тем чтобы мы сами в случае необходимости могли защитить себя.

— Поможем Испании!

— Да, и поможем Испании! Нас предупредили, что у республики нет иного оружия, кроме старых винтовок и пулеметов. Но даже для них не хватает патронов. Давайте решим, что нам делать. Идти ли снова на фронт?

— На фронт! — ответил зал. — Все, как один, на фронт!

— Нет, товарищи, всем на фронт нельзя, — возразил Попов. — Среди нас немало больных и раненых, их надо вывезти в пограничные госпитали. Наш медицинский персонал поедет с ними, а если надо, эвакуирует их дальше. Если других предложений нет, давайте голосовать, товарищи. Кто за то, чтобы взять оружие и снова идти на фронт помочь нашим братьям испанцам в борьбе против фашизма? Прошу поднять руки!

Зал всколыхнулся. Кверху поднялся лес рук.

— Так! — сказал Попов. — Кто против?

Против не было ни одного.

— Хорошо, — сказал Попов. — Прошу всех вернуться в свои казармы. Штаб интернациональной бригады распределит всех по отрядам и назначит командиров. Будьте готовы к отъезду!

В зале запели гимн республики, потом «Интернационал». Когда смолкли последние звуки, народ хлынул из театра. Четким строем, чеканя шаг, мы прошли по улицам Палафружеля, распевая песни. Адам Огринь со своими ребятами затянул свой фронтовой гимн:

Мы с Хаимом Берманом шагали позади батареи.

— Скажите, медико, что мне делать? — в отчаянии спрашивал Хаим. — Я не намерен слушаться комиссара.

— Ты что! Это необходимо! Больных и раненых нельзя оставить без присмотра!

— У нас десятки врачей, санитаров, пускай они едут!

— Они и так поедут, — сказал я.

— Вы тоже?

— Я? Я попал в медики по недоразумению. Я все время был на фронте. Даже ранили меня в разведке, — похвалился я. — Какой я медико!

— Но ведь и на фронте нужны санитары, — не унимался Хаим.

— Конечно, — сказал я. — Наверное, о нас позаботятся испанцы. У интербригад нет теперь ни санитарных машин, ни медикаментов. Потому-то вас и посылают в в тыл. — Когда Хаим немного успокоился, я попросил, чтобы во время странствий по госпиталям он помог мне разыскать Роситу Альварес. Вернувшись в лагерь, я настрочил Росите письмо, в котором сообщал, что недавно был у ее родителей, что мать с отцом чувствуют себя хорошо, шлют ей приветы. О себе добавил, что нахожусь в Каталонии, снова собираюсь на фронт, ее не забыл и надеюсь когда-нибудь встретить.

Берман обещал мне сделать все возможное, чтобы передать моей милой, как он выразился, письмецо вместе с сотней тысяч приветов.

— Достаточно будет и тысячи! — отшутился я.

— Нет, медико. Когда любишь, нужно отдать все без остатка. Даже если у самого ничего не останется.