Донбасский лабиринт - Булат Арсал

«Ну, вот ещё один барьер преодолён мной на этой донбасской земле, уже изрядно политой кровью. Вот ещё теснее сблизился я с войной. Вроде и страха нет, но что-то волнительно на душе, как перед чем-то неизведанным. Объятия у войны крепкие, но ведь она не баба, и вместо возбуждения – смятение и боязнь. Ждёт ли слава воинская или просто скорая погибель – невозможно этого точно сказать. Всё неясно, всё на фобиях. Главное – не показать внешне свой трепет, который кто-то может принять даже за трусость. Этого никак нельзя допустить, надо держаться. Отступить при малейшей опасности – отвратительно и считается предательством самого себя. И какой ты тогда доброволец и патриот, если от тебя останется только шелуха? Ладно! Делай, что следует, и будь что будет!» – закончил он свои рассуждения, когда пятидверная «Нива» лихо подкатила к штабу дивизиона, располагавшегося в бывшей конторе украинского «бургомистра».

В кабинете на втором этаже за широким столом в почти развалившемся кресле восседал невероятно больших размеров майор, позывной которого очень точно ему подходил – «Медведь». Когда же он произнёс первую фразу, то вновь прибывшие поняли и вторую причину, по которой этому большому человеку было присвоено такое царское и сердитое боевое прозвище. Из его горла извергался настоящий рык бурого хозяина русских лесов.

– Давай всех во вторую батарею к Лёхе Фирсову. Нехай ему в этот раз пополнение будет. Всё. Шагом марш в расположение, – прорычал комдив и сделал крестное знамение вслед выходящим из кабинета бойцам.

Пункт постоянной дислокации, а проще говоря – «располага», удобно разместился в помещении сектантской церкви, некогда принадлежавшей «Свидетелям Иеговы[1]». Они быстро сбежали, когда ополченцы лихо накрыли Тельманово и дали смачного пендаля представителям иностранной церкви, очень далёкой от традиционных верований местного русского населения.

После ужина познакомились и с командиром батареи лейтенантом Алексеем Фирсовым, который первым делом спросил:

– Кто-нибудь присягу принимал?

– Я принимал, – ответил Костя «Студент», – ещё под Новоазовском.

– Воевал?

– Воевал немного. Потом ранило в ногу. Подлечился, а в «девятку» не стал возвращаться. Вот к вам приехал.

– А вы? – Лёха поднял взгляд на самого старшего по возрасту.

– Присягу принимал в Советской Армии ещё в 1981 году. В бою не был, но контузию под бомбёжкой уже получил под Горловкой, когда гуманитарку сопровождал.

Потом комбат весело посмотрел на земляка:

– Чего молчишь, зёма? Чего нос повесил? Ты служил или только решился?

– Не служил. Вот, решил попробовать себя.

– Ладно, мужики, знакомство продолжим на службе, – сказал лейтенант и тут же добавил: – Неуверенным в себе и разочаровавшимся в условиях быта предлагаю уезжать с самого «сранья» первой рейсовой «телегой» обратно в Донецк. Если честно, то поднадоели мне временщики, приезжающие в батарею как на смотрины: пришёл, увидел – и домой. Если есть желание служить, то милости просим. А если нет, то и скатертью дорожка.

Наутро в небольшой команде на отгрузку боеприпасов из троих новеньких не поехал только любитель анекдотов из Горловки, которого не удержало даже то, что комбат оказался почти соседом по улице. Так на войне будет ещё много раз. Бравада и гонор быстро исчезают с первыми орудийными залпами, скрежетом фугасных разрывов и раздирающим душу свистом пролетающих мин. Тут, конечно, ещё ничего подобного пока не было, но, видимо, парень обладал каким-то острым чутьём, которое само за него и приняло решение не искушать судьбу. Это как задолго до какой-либо природной катастрофы представители фауны спешно покидают леса, горы, долины обитания. Звериное чутьё так часто сохраняет животному миру жизнь. А человек? Так он тот же зверь, который нередко поддается инстинкту сохранения собственной шкуры и старается не совать голову туда, где потенциально может быть и страшно, и больно, и смертельно. Для таких особей пережить позор куда проще, нежели гипотетическое ранение или другие болезненные риски. И ради чего приехал? Чего слюной брызгал? Чуть пахнуло порохом, и вся прыть – на вонючем обрывке туалетной бумаги. Все боятся, но не все на себе тельняшку рвут заранее, а чуть что – в кусты…

Работа прошла увлекательно и с хорошей физической нагрузкой, когда десять парней загрузили и отправили на позицию без малого десять «Уралов» с шестью десятками ящиков стодвадцати двухмиллиметровых снарядов в каждом грузовике. В расположение вернулись далеко затемно дюже изжёванные, и поэтому сон после холодной воды в уличном душе наступил мгновенно…

Утро было солнечным и многообещающим с самого подъёма. Ещё до завтрака Фирсов дал новичкам команду собираться на огневую позицию, где батарея вела боевую работу уже более месяца.

Знакомство перед строем усталых после ночной стрельбы батарейцев закончилось присвоением позывного «Седой», что вполне соответствовало и возрасту, и серебристому налёту на коротко стриженной голове.

Первый день на батарее оказался полон новых открытий: углубление капониров под запасы снарядов, знакомство с устройством гаубицы Д–30 и с правилами передвижения заряжающих во время стрельбы. Особое место заняло изучение устройства казённика в процессе его разборки и сборки. Остаток дня травили анекдоты и рассказывали друг другу всякие небылицы. Особенно охотлив до анекдотов и всяких там удивительных историй был командир орудия Дима Бублик, который сам особенно не был наделён талантом рассказчика, но слушателем слыл весьма благодарным и внимательным. Казалось, что таким образом он возмещал упущенные знания за время легкомысленного обучения в школе и полное отсутствие не только желания, но и просто обыкновения читать книги. Как-то Дима самокритично пошутил: «Я, мужики, букварь с первого класса по чётвертый осваивал, пока последнюю его страницу на самокрутку под махорку не извёл. А после мне батя уже книжек не покупал, просто разрешал папироски у него тырить».

Незаметно наступил вечер, а за ним и прохладная ночь под густыми кронами ракит на берегу извилистого Кальмиуса. Звёздное мерцание на бескрайнем тёмно-синем донбасском небе и мелодичное стрекотание в густой траве кузнечиков и прочих ночных «скрипачей» никак не совмещались с войной, которая была везде и вокруг. Её не было слышно. Её не было видно в эту ночь. Хотелось заснуть, сложив руки за голову: закрыть глаза и дышать грудью, наслаждаясь чистой, душистой, свежей ночной прохладой. Будто и нет войны вовсе.

В полночь началось…

Сначала звонок, очень похожий на сигнал телефона Седого, разбудил его, но оказалось, что это был трезвон из палатки комбата, который сразу заорал почти срывающимся голосом: «Батарея! К бою! Пацаны! Эти суки наших пехочей рвут!»

Это была не просто команда. Это был истошный крик о помощи, будто хохлы разрывали по кусочкам непосредственно лейтенанта Фирсова, а не