Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

Шофер громко рассмеялся. Гита тоже не могла удержаться от смеха. Но она тут же спохватилась и серьезно спросила:

— Друзья, а вы не думаете, что заходите слишком далеко?

— Здесь никто не слышит, — ответил шофер. — И, в конце концов, все говорят...

— За такие разговоры сажают за решетку, — заметила Гита, на что шофер равнодушно ответил:

— Всех не пересажают...

Потом обратился ко мне:

— А ваша супруга, видимо, придерживается другого мнения.

— Нет, почему же? — произнес я неопределенно, еще крепче прижимая Гиту к себе.

— Если есть голова на плечах, другого мнения быть не может, — заключил шофер. — Вы где сойдете?

— В долине, у моста, — ответил я.

Мы свернули с шоссе и въехали в Сигулду. Городок утопал в белой пене вишневых садов. По улицам шли туристы с рюкзаками и палками. Они направлялись к отвесным берегам просторной долины Гауи, где было множество пещер, где все цвело и над речными затонами разносились соловьиные трели.

На прощанье шофер сказал, как будто извиняясь:

— Я, наверное, надоел вам своей болтовней.

— Все было чудесно, — ответил я.

Он пожелал нам всего наилучшего и повернул обратно.

Левым берегом реки мы шли вверх по течению, взбираясь все выше и выше по отлогим кручам. Узкие тропки петляли вверх и вниз среди зеленых крон деревьев, среди цветущей черемухи, а в просветах виднелись заводы Гауи, подернутые голубой дымкой, и повсюду было много народу, как обычно в субботу. Мы взобрались на гору Художников и присели отдохнуть под «грибок». Под нами стремительно катила свои воды река, мерцая на солнце туманными заводями. А на той стороне долины из зеленых кущ поднималась круглая полуразвалившаяся башня замка Турайды, словно дряхлая беспомощная старушка, покинутая всеми на берегу, которая никак не осмелится спуститься с кручи по извилистой лестнице.

— Как красиво! — воскликнула Гита.

Где-то совсем близко заливался соловей.

— Ты знаешь, что это за птица? — спросил я.

Гита рассмеялась.

— Воробей...

Потом, взявшись за руки, мы не спеша спустились по длинной крутой лестнице в долину. С трудом продравшись сквозь гущу молодого ольшаника, остановились на пологом песчаном берегу. Гита сняла туфли, чулки и, приподняв юбку, вошла в воду.

— А-на-тол! — громко крикнула она, и далекие берега отозвались звонким эхом:

— А-на-тол!.. А-на-тол!.. А-на-тол!

— Гита, Гита, Гита! — теперь крикнул я, и когда над долиной прокатилось эхо, мы смеялись, как счастливые дети. — Я люблю тебя! — кричал я во весь голос, и берега отзывались: «Я люблю тебя... люблю тебя... люблю». — Давай искупаемся, — предложил я.

— Иди, милый. Я не могу. Маленький Анатол простудится.

— Хорошо, тогда пускай он посидит на берегу, а большой Анатол искупается.

Я забыл дома плавки, пришлось раздеться в густом ивняке. Прыгнув в холодную воду, я поплыл к тому месту, где оставил Гиту. Она сидела на песке, опустив босые ноги в воду.

— Тебе не холодно?

— Что ты, вода как парное молоко, — ответил я, с трудом сдерживая дрожь. — А как себя чувствует маленький Анатол?

— Он просит папу не заплывать далеко.

— Скажи ему, что у него сильный папа, — хвастал я. — По правде сказать, вода очень холодная. Словно иголками колет.

— Он просит тебя вылезти на берег. Ты простудишься.

— Сейчас поплыву обратно.

Но течение было сильное, и я не мог побороть его.

— Закрой глаза! Я выйду здесь.

Гита закрыла глаза, и я, лязгая от холода зубами, выбрался на берег.

— Можно смотреть? — спросила она.

— Нет, пока нельзя.

Но она уже открыла глаза.

— Ты весь дрожишь. Простудишься!

Она набросила мне на плечи свое пальто. Я побежал в кусты одеваться. Бег согрел меня, и я чувствовал себя хорошо, как никогда. Вернувшись, застал Гиту в глубокой задумчивости с букетиком цветов в руке.

— О чем ты думаешь?

— О тебе. Ты сошел с ума. Здесь такое сильное течение, а тебе все нипочем. Могло в омут затянуть. Разве мало в Гауе тонут?

— Не бойся, я хорошо плаваю и тонуть не собираюсь.

— С тобой невозможно говорить серьезно, — сказала Гита. — Пойдем отсюда, мне здесь не по себе.

Снова взявшись за руки, мы отправились дальше. По всей долине вдоль реки были разбросаны крестьянские усадьбы.

— Где мы заночуем? — спросила Гита.

— В Чертовой норе, — ответил я.

— Нет, милый. Мне страшно. Лучше в стогу сена.

— В таком случае нам придется приехать сюда через месяц-другой. Сено еще не скошено.

Гита рассмеялась.

— Неужели? Почему же тогда в рижских парках уже косят траву?

— Это совсем другое дело. Люди, не знающие деревни, только наполовину люди. Сенокос начинается в конце июня, а сейчас май.

— Как же нам быть? — воскликнула Гита. — Где мы заночуем?

— Заберемся в чей-нибудь сарай.

— Никогда не спала в сарае, — сказала Гита. — Ладно, переспим в сарае.

— Решено! — произнес я уверенно, словно имел уже что-то на примете. — Заночуем в сарае.

— А мыши водятся в сараях? Я ужасно боюсь мышей...

Дорогу нам пересек ручей. Ранней весной, когда на кручах Гауи таяли снега, все его русло заполнялось водой, а теперь по дну петлял обмелевший, но беспокойный поток. Я взял Гиту на руки.

— Если перенесу тебя, что мне за это будет?

— Дай подумать. Нет, лучше скажу вечером.

Я перенес ее на другой берег и положил в густую траву.

— Как чудесно пахнут твои волосы! Ты все-таки применяешь продукцию отца, не иначе.

Гита звонко рассмеялась.

— Сумасшедший! Его продукция — сплошная подделка!

— Подделка? — разыграл я удивление, чтобы подразнить Гиту. — Зачем же ее подделывать?

— Я же сказала тебе. Чтобы больше заработать.

— Но ведь это обман, — продолжал я притворно возмущаться.

Гита не хотела понимать шуток и потому набросилась на меня:

— А ты что, с луны свалился! У нас всюду обман. У нас все обманывают.