Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Докажи.

— Но я должна говорить о своей семье. И опять это отец.

— В чем же он грешен на сей раз?

— Он живет с одной из своих сотрудниц. Для нее он ничего не жалеет, а когда я...

— Может, это все неправда?..

— Это правда, Анатол. И стоит мне подумать об этом, как я... И в тебе начинаю сомневаться.

— Во мне! Как ты можешь во мне сомневаться?

Гита молчала.

— Ты должна мне ответить, почему ты во мне сомневаешься!

— Не будем об этом, Анатол. Может, мне это только кажется.

— Все равно ты обязана сказать. Между нами не должно быть никаких неясностей.

— Хорошо, я скажу, — едва слышно проговорила Гита. — Иногда я... Иногда я думаю... Может, и ты меня обманываешь.

— Гита! — воскликнул я, но она с грустью продолжала:

— Может, ты только говоришь, что любишь, а сам думаешь что-то другое.

— Гита. У меня нет никого, кроме тебя. У меня только ты.

— Ты можешь это доказать?

Я смутился.

— Видишь ли, дорогая, — сказал я, подыскивая слова, — не так-то просто сразу доказать свою любовь. Ее могут доказать только годы.

— Пройдут годы, и вдруг окажется, что ты меня не любишь. А я к тебе привяжусь, у меня будет ребенок. И, может, не один...

— Второй будет девочка, мы назовем ее Гитой.

— Вот видишь, — рассмеялась Гита, — с тобой нельзя серьезно говорить.

Мы покинули бурлящий ручей в прекрасном настроении.

— Ведь ты не сердишься на меня? — через некоторое время спросила Гита.

Я в недоумении пожал плечами.

— За что?

— За то, что я усомнилась в тебе.

— Но как ты могла усомниться?

— Не то чтобы я усомнилась, Анатол, — сказала она, взглянув на меня так, словно просила прощения. — Но, видишь ли, кругом столько обмана, мне трудно представить, что в мире есть хоть один человек, который не способен на это.

— Ты преувеличиваешь, Гита. В мире много чудесных людей, чистых, честных, готовых жертвовать собой.

Гита недоверчиво покачала головой.

— Нет, Анатол. Если они есть, их совсем немного.

— Их много, Гита. Очень много.

— Ну кто, например? — спросила Гита.

— Например, Борис.

— Опять Борис!

— Он замечательный человек. Я ведь говорил тебе: он едет сражаться в Испанию.

— Значит, у него имеются на то свои резоны, — сказала Гита. — Ведь он не военный. Наверное, даже в армии не служил.

— Ну и что же? Он там научится воевать. А какие у него могут быть резоны? Какую выгоду он может извлечь для себя? Смерть? Нет, он замечательный человек. Жаль, что ты его так мало знаешь...

Мы остановились у длинной крутой лестницы, ведущей на вершину холма, поросшего густым лесом.

— Вперед, мой энтузиаст и мечтатель, вперед наверх! — скомандовала Гита. — Мне хотелось бы устать до изнеможения, чтобы ночью спать как убитой.

— С каких это пор ты плохо спишь по ночам?

— С тех пор, как тебя арестовали. Только усну — один и тот же сон: тюрьма, ты лежишь на каменном полу весь в крови, и какой-то мерзавец пинает тебя ногами.

— Не так уж страшно меня били.

— Опять ты говоришь неправду, — с упреком сказала Гита. — Как я могу тебе доверять после этого? Доктор Гибет мне все рассказал. Ты был на волоске от смерти.

— Зато теперь я цепко держу жизнь за волосы, и потому да снятся тебе радужные сны. Теперь мы всегда будем вместе: я, ты и маленький Анатол. Мы уедем в Париж...

— Может, лучше нам поехать в Бухарест? — сказала Гита. — У моей мамы там родные...

— Нет, Гита, там тоже фашисты. Едем в Париж.

— Мы поедем вместе, да?

— Смотря по обстоятельствам, но в Париже непременно встретимся. Борис сказал, что уезжать надо скорее, иначе меня снова арестуют. Скажи своей маме, чтобы она оформляла тебе заграничный паспорт.

— Прямо сейчас?

— Да, прямо сейчас.

— А может, тебе лучше не ходить в полицию? Ты можешь спрятаться у нас на даче, я поговорю с мамой.

— Нет, я должен зарегистрироваться. Иначе навлеку на себя подозрения.

— Когда нам надо выехать? — спросила Гита.

— Чем скорее, тем лучше. Тебя-то никто не задержит, можешь быть спокойна.

— А если задержат тебя?

— Не задержат. Не унывай, все устроится как нельзя лучше.

Мы поднимались все выше и выше по крутой лестнице. Навстречу спускались березы, липы, клены, изредка попадались ели. Листва каждого дерева имела свой оттенок — просто зеленый, нежно-зеленоватый, с желтым отливом, огненно-румяный... Весна щедро осыпала тенистый склон одуванчиками, ветреницей, первоцветом и другими цветами, названия которых мы не знали. С цветка на цветок порхали бабочки, гудели пчелы, шмели. В густых ветвях седой ели стучал дятел, а чуть подальше, на макушке огромной березы, куковала кукушка. Гита слушала коварную птицу и считала:

— Один, два, три...

— Что ты считаешь? — спросил я.

— Сколько дней нам осталось пробыть на родине.

Она досчитала до тридцати.

— Кукушка врет, — сказал я.

— Пускай, она красиво врет.

— Тебе больно уезжать?

— Конечно. И маму жалко. У меня очень хорошая мать, Анатол.

Лестница кончилась. Мы поднялись на самое высокое место берега. Отсюда тропинка сбегала в овраг, к полноводному ручью. Держась за стволы, цепляясь за гибкие прутья орешника, мы спустились вниз по крутому склону. Вместо мостика поперек ручья лежал поваленный бурей вяз, весь обросший мхом. Осторожно балансируя, мы прошли над бурлящим потоком.

— Деревья умирают точно так же, как люди, — сказала Гита, — только их никто не хоронит.

— Деревья умирают без боли и страданий, — добавил я. — И деревья не знают, что они умирают. Их валит буря, но они не знают, кто их свалил.

— Людей тоже валит буря...