Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Это ты из-за него попал в беду. Мне он не нравится.

— Нет, Гита. Он открыл мне глаза. И потом, без его помощи я никуда не смогу уехать. Он достанет документы или найдет другую возможность переправить меня за границу.

— Разве есть еще и другая возможность?

— Конечно. Пока об этом рано говорить, но Борис обещал помочь. Он тоже собирается бежать. Он едет в Испанию.

— Но там сейчас война! — воскликнула Гита.

— Он едет воевать за республику. И меня зовет.

— А как же ребенок, Анатол! — заволновалась Гита. — Ведь ты не оставишь меня одну?

— Успокойся, дорогая, я не поеду. Раньше я бы с радостью согласился, но теперь... Не бойся, Гита, я тебя не оставлю. В иных условиях ты бы тоже могла поехать, правда?

Гита с облегчением вздохнула.

— Кому я нужна там, на войне! Я и стрелять-то не умею.

— Я тоже не умею. Мы бы с тобой лечили раненых.

— Ты был бы врачом, а я твоей санитаркой? — весело спросила Гита. — Но у нас нет дипломов.

— На войне дипломы не нужны.

— Я боюсь тебя потерять, милый. Ты такой неугомонный! Ты все время воюешь сам с собой. Раньше я не замечала этого.

Я бережно обнял ее хрупкие плечи.

— Раньше я многого не понимал. Год назад, когда в Испании началась война, мне было безразлично, что там происходит.

— А я до сих пор как следует не знаю, что там происходит, — сказала Гита. — Только знаю, что там война.

— Там идет война за наше будущее. Если победят фашисты, они не остановятся на этом. Пожар перекинется дальше.

— Ведь ты меня не оставишь? — молила Гита. — Ты не смеешь оставлять меня одну с маленьким Анатолом. Обещай, что ты нас не оставишь.

— Я никогда вас не оставлю, никогда...

— Вот видишь, сколько я тебе доставляю хлопот, — шептала Гита, наклонившись ко мне. — Был, конечно, другой выход. Я хотела... Если бы ты только знал, милый!.. Я хотела... Я ведь не знала, что тебя ожидают такие неприятности. Если бы я только знала, я поступила бы иначе.

— Ты поступила правильно. Ты у меня необыкновенная. Ты чудесная. Я очень, очень рад, и потому сейчас же выброси из головы глупые мысли. Одевайся, и поедем за город. Я еще толком не видел весны и тебя.

— Едем! — радостно воскликнула Гита. — Едем! И останемся там на ночь и на все воскресенье. Мои родители уехали на взморье готовить дачу к летнему сезону. Матери сказала правду, а для отца придумала, что студенты с нашего факультета едут на экскурсию в Сигулду.

— Ну, ты совсем немного покривила душой. Разве я не студент твоего факультета?

— Отец учил меня: излишняя откровенность порой граничит с глупостью. Так я и поступила...

— Значит, не такой уж ограниченный человек твой отец, как ты пытаешься его представить.

— Очень ограниченный, Анатол, очень, — сказала Гита. — Мера всех вещей для него деньги. Он молится на них, и ночью ему снятся только деньги...

— Откуда ты знаешь?

— Он имеет обыкновение за завтраком рассказывать свои сны, они всегда связаны с деньгами. Днем он думает только о деньгах, с мыслью о них он засыпает. Весь мир для него вращается вокруг его косметической фабрики. Вне ее стен — пустота, вакуум. Он только и делает, что придумывает новые, никуда не годные препараты и кричащую рекламу для них, чтобы получше надуть покупателей и поживиться за их счет. Он запрещает нам с матерью пользоваться своей продукцией, по его словам, она не для нас предназначена. Он даже запретил нам прикасаться к зубной пасте его производства. И знаешь почему? Она содержит вещество, которое уничтожает эмаль.

— Что ты говоришь! — удивился я. — А я всегда покупал изделия твоего отца.

— Сумасшедший! — воскликнула Гита. — Ты испортишь свои прекрасные зубы!

— Успокойся, — сказал я. — Мои зубы пока целы, но впредь пускай отец на меня не рассчитывает...

Мы быстро собрались и спустились на бульвар. До отхода поезда оставалось несколько часов, и потому мы решили ехать на такси. Накупив в магазине всякой снеди и бутылку вина, мы сели в старую колымагу, стоявшую на углу.

— В Сигулду! — сказал я шоферу, франтовато одетому парню.

Он окинул нас флегматичным взглядом, не спеша свернул и положил на сиденье газету, которую перед тем читал, и размеренно произнес:

— Будет исполнено, сударь.

Машина загромыхала по мостовым. Это был старый, расхлябанный драндулет с просиженными, протертыми сиденьями. Внутри было душно, как в бане, к тому же пахло бензиновым перегаром. Я опустил окошко.

— Как бы ваша супруга не простыла, — заметил шофер.

Его слова развеселили Гиту. Она придвинулась ко мне поближе и весело спросила:

— Разве можно простыть в этом пекле?

— Сейчас весь мир похож на пекло, — не оборачиваясь, бросил шофер. — Но, конечно, жарче всего в Испании.

— Да, Испания страна южная, — сказал я, сделав вид, что не понял намека. — Там всегда жарко.

В зеркальце за ветровым стеклом я следил за выражением лица шофера. Он заметно ухмылялся.

— Сейчас там жарко, как никогда. По-вашему, кто победит?

— Не все ли равно? — осторожно заметил я.

— Это кому как, — уклончиво ответил шофер. — Одним все равно, другой ждет не дождется победы генерала Франко, а третий верит в республику.

— К которым из них принадлежите вы? — спросил я.

Шофер подозрительно покосился на меня.

— Как вам сказать? — ответил он, помолчав. — Мне не все равно, кто победит. Я рабочий. Ясно, что у меня с генералом Франко и фашистами не может быть ничего общего.

— Правильно, — отозвался я.

— И мне сдается, что правильно, — рассуждал шофер. — У нас ведь то же самое. В один прекрасный день испекли доморощенного героя, и вот он пыжится, старается все замашки перенять у Гитлера. Мне тут рассказывали, на большом празднике кто-то выпустил поросенка, вымазав его зеленым мылом, чтобы трудней было поймать. А на боку у поросенка написали: «Ульманис». Ну скажите, не здорово придумано, а?

— Не совсем, — ответил я. — Лучше б вымазать