Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива
В июле 1936 года в Испании началась гражданская война, за ходом ее следил весь мир. Это событие очень волновало Жана Гриву и его товарищей. «Вся наша подпольная работа, — вспоминал позднее писатель, — показалась незначительной по сравнению с настоящей вооруженной борьбой, которая шла в Испании... В то время энтузиазм революционной молодежи и наше стремление активно бороться против фашизма были так неодолимы, что посвятить себя чему-то другому мы просто не могли».
Требовалось получить согласие партии, достать денег на дорогу. Жан Грива и актер Янис Беникис получили разрешение для поездки в Париж под предлогом посещения открывавшейся Всемирной выставки. Сохранился снимок, сделанный 5 июня 1937 года: двое улыбающихся молодых людей на подножке готового к отправлению экспресса Рига — Париж.
Последующие четыре года в произведениях Жана Гривы (в том числе и вошедших в это собрание) описаны подробно: нелегальный переход французской границы в Пиренеях, борьба в составе интербригады сначала под Мадридом, затем на южных фронтах вплоть до того момента, когда бойцы-интернационалисты по решению Лиги Наций должны были покинуть Испанию. Еще два года после падения республики Жан Грива томился в концлагерях на юге Франции. Не важно, в какой стране расположен концлагерь, это всегда — колючая проволока, вышки с охранниками, жара или холод, голодное существование и унижение. Десятки тысяч узников ждали, когда правительства их стран дадут согласие принять обратно своих «заблудившихся» граждан. Некоторым пришлось ждать долго, другим, как выяснилось, путь на родину вообще был заказан. Среди таких и был Жан Грива.
Много лет спустя кто-то нашел в архиве и подарил Гриве копию письма министерства внутренних дел буржуазной Латвии в ответ на запрос латвийского посольства в Париже. Письмо заканчивалось так: «Начальник политического управления полагает, что Фолманис не заслуживает никакого содействия и что было бы желательно вообще от него избавиться как от латвийского подданного».
В 1940 году Латвия вошла в состав Советского Союза, и бойцы интербригад из Прибалтики получили советское гражданство. Но только через год, в июне 1941‑го, Жан Грива с товарищами смог добраться до Риги. Тревожные дни. Город живет слухами и предчувствием войны. Гриву сразу направляют в редакцию газеты «Яунайс комунарс» («Молодой коммунар»). После долгой разлуки не нашлось даже времени, чтобы съездить домой навестить родителей.
22 июня — начало Великой Отечественной войны. События разворачиваются стремительно. Уже на пятый день Жан Грива с добровольческим истребительным батальоном обороняет мосты через Даугаву. Еще через день — отступление с боями на Север, через Эстонию. Из латышских добровольцев сформирован полк. Грива командует батальоном. Последняя битва за Таллинн и полная кошмаров эвакуация на перегруженных судах — их бомбят вражеские самолеты, обстреливают с моря и суши. Те, кому удается добраться до Кронштадта, прямо с корабля отправляются на боевые позиции под Петергофом. Немцы пытаются блокировать Ленинград. Обстановка сложная. Обороняющиеся части рассекаются, попадают в окружение. Однажды, вырвавшись из огненного кольца, Жан Грива в полковом боевом листке смог прочесть о себе некролог.
Через замерзшую Ладогу остатки латышских добровольцев выводят с Ленинградского фронта для формирования Латышской стрелковой дивизии. В ее составе Гриве воевать пришлось недолго. В марте 1943 года под Старой Руссой после минометного обстрела начальника полковой разведки Жаниса Фолманиса доставили в медсанбат в тяжелом состоянии. Двадцать два месяца провел он в госпиталях. Война для него была закончена.
Писательское наследие Жана Гривы обширно — сборники рассказов и очерков, романы, пьесы, публицистика, путевые заметки, воспоминания, книги для детей. Не вдаваясь в анализ отдельных произведений и жанров, отметим лишь характерные черты его творчества.
Ядро, без сомнений, составляет тема гражданской войны в Испании, а шире — борьбы с фашизмом. В таких сборниках, как «По ту сторону Пиренеев», «Испанские рассказы», в романе «Любовь и ненависть», в драме «Преступление в Гранаде» писатель непосредственно обращается к событиям войны 1936— 1939 годов. Но и тогда, когда Грива берется за перо, чтобы поведать о других временах и событиях, испанская тема невольно вторгается в повествование ярким эпизодом, нечаянным воспоминанием, примером или сопоставлением.
Главная особенность прозы Жана Гривы состоит в том, что у нее всегда есть «документальная подкладка». Все описанные им события, как говорится, действительно имели место. У героя может быть вымышленное имя, в нем могут совмещаться факты биографии, внешние черты различных прототипов, но событийная канва, последовательность и логика поступков, переживаний персонажей — всегда слепок с реального. В этом смысле проза Гривы своеобразный документ эпохи, отражающий ее лозунги и установки, движения души, доводы и контрдоводы.
Эрнест Хемингуэй, рассказывая о работе над своим великим испанским романом «По ком звонит колокол», как-то заметил, что книга создавалась при постоянном напряжении творческого вымысла, касалось ли это событий или героев. Вполне возможно, что моста через реку Эбро, который взрывает Роберт Джордан, в действительности не существовало. Во всяком случае, точно известно, что в горах Гвадаррамы не было партизанской группы, похожей на ту, что описана в романе.
Берусь утверждать: любой мост в книгах Гривы — запечатленный просто как веха ландшафта, средство переправы или объект, подлежащий уничтожению, — существовал или поныне существует. Меня по сей день не покидает ощущение, что Грива стеснялся что-либо придумывать, как бравый солдат стесняется расписывать то, чего на самом деле не было. Я не касаюсь вопроса, какой из этих двух методов лучше для художественной прозы, отмечаю лишь факт: Грива не слишком стремился приукрашивать своих героев, усложнять, орнаментировать, драматизировать события. Помню, что, работая над второй частью романа «Любовь и ненависть», писатель не расставался с потрепанной мелкомасштабной картой Испании, на ней был отмечен тот путь, который прошел он сам и по которому вел своих героев, припоминая подробности пейзажа, виденных селений, домов, церквей, облик, одежду и речи некогда виденных им людей.
Другая особенность прозы Гривы — ее воинствующая простота и безыскусность. Никаких временны́х сдвигов, неожиданных сюжетных ходов, захватывающих дух поворотов. А почему? На эту тему мне не раз приходилось говорить и спорить с писателем. Такого рода критику Грива выслушивал спокойно, даже благодушно. Ронял с усмешкой: «Зачем? Это все уже было» Зато очень обижался, если кто-то упрекал его в литературщине, иначе говоря, в придумывании того, чего не было, —