Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— А почему нельзя в Испанию? — спросила Гита.

— Там закрыта граница, — сказал я.

— А как же Борис попадет в Испанию?

— Видимо, придется перейти границу нелегально.

— А если поймают?

— Тогда тюрьма.

— Хорошо, что тебе не надо ехать в Испанию! — воскликнула Гита. — Тебя могли опять арестовать. Ты бы не выдержал.

— «Это совесть людская взывает к отважным: не стоять, как рабы, на коленях», — повторил я строчки стихов Сподры.

— Идем-ка спать, мой непоседа, — сказала Гита. — Тебе надо отдохнуть перед дорогой.

— Гита, у нас осталось только две ночи, только две...

— Почему людям всегда не хватает времени для счастья? — шептала Гита.

— Наверное, потому что им приходится думать о счастье других...

Гита прижалась ко мне щекой. Щека была горячая и влажная.

— Ведь все хорошо. Чего же ты плачешь?

— Плачу от счастья и от горя. Ты не представляешь, какое счастье быть с тобой и как страшно потерять тебя! Но ведь ты никуда не денешься, правда? Ты будешь ждать меня, да?

— Я буду ждать тебя. Каждый день буду приходить на вокзал встречать твой поезд.

— Какой ты хороший, Анатол! Если бы ты был другим, все было бы гораздо проще. Почему ты такой хороший?

— Это тебе только кажется.

— Нет, ты самый хороший из всех, кого я встречала. И странно: чем больше я тебя знаю, тем больше поражаюсь тебе. Иногда мне кажется, что, находя тебя, я теряю себя. Ты словно дерево, а я листок на ветке. Если буря сломит тебя, то я погибну вместе с тобой, Правда, странно?

— Ты преувеличиваешь, — сказал я, лаская ее. — Даже если бы меня сломила буря, с тобой бы ничего не случилось. Ты сильная, смелая. Тебе не страшны никакие бури.

— Нет, милый, нет! Теперь я всего-навсего листок на ветке. Нас питают одни и те же корни. Неужели ты не чувствуешь, милый? Теперь я живу твоей жизнью и мыслю твоими мыслями. А раньше все было не так. Раньше у меня была своя собственная жизнь, свои мысли, свои интересы и цели. Я не узнаю себя. Я потеряла себя. Я нашла тебя и потеряла себя. Хорошо ли это, плохо ли, не знаю.

Гита говорила тихо-тихо, словно боялась, что кто-то услышит. Но кругом не было ни души — только мы, да ночная тишина, да речная прохлада, трепещущие занавески на окне...

— Видишь ли, дорогая, когда люди по-настоящему любят, они не могут жить разными жизнями и по-разному думать. У них одна жизнь, одни мысли. Если их соединяет только страсть, то это лишь иллюзия любви, непрочная, как мыльный пузырь на ветру, — сначала он кажется прекрасным, и вдруг — бах! — от него не осталось следа.

— Но почему же ты не подчинился мне — моей жизни, моим мыслям?..

— Потому, что жизнь диктовала нам свои условия. Если бы меня не арестовали, все было бы иначе. А теперь мы просто два зернышка, попавшие в жернова. Если нам не удастся из них выбраться, нас перемелют в муку. И потому мы думаем одинаково, потому у нас единые цели. Если бы тебя постигло несчастье, я бы тоже был с тобой до конца. Тогда я бы жил твоей жизнью, мыслил твоими мыслями. Иначе и быть не может. Понимаешь, Гита?

— Понимаю, милый, — шептала Гита. — Не то чтобы я сожалела об этом... Но иногда мне кажется, что меня больше не существует...

— Когда я вспоминаю, каким был раньше, мне тоже кажется, что я больше не существую. Помнишь, какими мы были, когда познакомились?

Гита усмехнулась.

— Конечно, помню. Тогда мы гонялись за мыльным пузырем. Теперь мы уже не те. Имена остались прежними, а сами изменились.

— Кстати, узнай, какого мнения об этом маленький Анатол, — сказал я.

— Хорошо, что он не ведает всех наших горестей, — с грустью заметила Гита. — Ничего не слышит, не понимает... Но сегодня вечером он очень неспокоен. Я чувствую, как бьется его сердечко. Послушай, милый!

Гита скинула одеяло, взяла в руки мою голову и приложила к тому месту, где, как ей казалось, билось сердечко маленького Анатола.

— Здесь, милый, здесь... Прислушайся!.. Слышишь?

Да, я отчетливо расслышал, как билось сердечко. Но в тот же момент я уловил и другой звук. Я вскочил с постели и замер, весь обратившись в слух.

— Что с тобой? — шепотом спросила Гита.

— Я слышу шаги. Кто-то отворил калитку.

— Не может быть, — сказала Гита. — Сюда ночью никто не заходит.

— Тссс!

Кто-то ходил за оградой. Незнакомец проверил, заперта ли калитка. Он не ожидал, что она заскрипит, и, видно, испугавшись, стал расхаживать по тротуару — туда и обратно, туда и обратно... Я сразу вспомнил эти шаги. Прошлой ночью под моим окном на бульваре они звучали точно так же — туда и обратно, туда и обратно...

«Проклятый шпик!» — выругался я про себя.

— Кто бы это мог быть? — забеспокоилась Гита:

— Какой-нибудь запоздалый гуляка бредет из ресторана. Давай спать, дорогая, пускай себе ходит.

— Мне страшно, — тихо сказала Гита, — закрой окно!

Я встал и осторожно прикрыл окно. Я пожалел, что окна спальни выходили не на улицу, а то бы мог как следует разглядеть этого субчика. Можно было, конечно, прокрасться на веранду или в другую комнату, но я боялся напугать Гиту. Потому снова лег и сказал:

— Он ушел. Положи свою голову мне на плечо и будем спать. Мы должны хорошо отдохнуть. Вот так... Мне очень удобно. У тебя такая горячая шея, а волосы прохладные, как вода в речном омуте.

— Куда ты дел мою водяную лилию? — спросила Гита.

— Поставил в вазу. В фарфоровую вазу.

— Это моя ваза, — сказала Гита. — Мне ее подарила мама. Эссенский фарфор.

— Да, я так и подумал, что это эссенский фарфор, — бормотал я, не имея ни малейшего представления об этом фарфоре. У меня была одна забота — успокоить Гиту, поскорей усыпить ее. — Это очень дорогая марка?

— Есть и более дорогие, — говорила Гита, — например, севрский фарфор, мейсенский, розенталь... У моей мамы