Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива
— Ты пришел вовремя, — сказал я. — У нас начинается пир.
Борис растерялся.
— Вы справляете свадьбу?
— Свадьбу мы давно справили.
— Без меня?
— В зале не было ни одного свободного местечка, — вставила Гита.
Борис посмотрел на нас в недоумении.
— Где же вы справляли свою свадьбу?
— В долине Гауи, — отвечала Гита.
— И там-то не хватило места?! Туда можно было миллион людей пригласить.
— У нас их было еще больше, — сказала Гита. — Все обитатели долины Гауи, все кузнечики и лягушки. Для друзей не осталось места.
— Я вам этого никогда не прощу, — наигранно-сердито сказал Борис.
— Зато сегодня стол накрыт для тебя. Прошу!
Мы вошли в столовую. На столе благоухал ужин.
— Вот сюда, пожалуйста! — сказал я. — Еще сегодня эти рыбки резвились в омутах...
— И Анатол выудил их оттуда, — подхватила Гита. — И сам зажарил. Я и не знала, что он такой великолепный рыболов и повар! И эти бочки с вином успел из погреба выкатить...
— Какие бочки? — спросил Борис, приглядываясь к аппетитному окуню. — Не вижу никаких бочек.
— О, это волшебные бочки! — ворковала Гита. — Их видим только мы с Анатолом.
— И еще маленький Анатол, — добавил я.
— Да, и маленький Анатол! — подтвердила Гита и спросила Бориса: — Какого вина желаешь отведать?
— Какого у вас не было и нет, — сказал Борис. — Но рыба в самом деле замечательная! Рыба просто чудо.
— Весь мир просто чудо! — воскликнула Гита. — Вы оба просто чудо...
— Ты тоже просто чудо, — сказал я.
После ужина мы все вместе отправились на кухню мыть посуду. Гита отыскала для нас с Борисом белые халаты (наверное, отцовские), и мы, каждый взяв полотенце, драили до блеска вымытую Гитой посуду.
— Вам удивительно к лицу эти халаты, — весело сказала Гита. — Если за границей не найдется ничего получше, устроимся в кабачок судомойками.
— Уж лучше кельнером или швейцаром, — сказал я, — у них хорошие чаевые.
— А я стану ударником в джаз-банде, — воскликнул Борис и, приподняв сковородку, грохнул по ней ложкой. — Чем не занятие?
— Но ведь ты собираешься в Испанию, — сказала Гита.
— Да, в Испанию. И можете меня поздравить.
— С чем это? — спросил я.
— Я получил отпуск. Специально выпросил, чтобы легче было смыться. А то хватятся, начнут разыскивать... Теперь я свободен, как птица, лечу, куда хочу.
— Поздравляем, Борис, — сказала Гита. — Вот ты, оказывается, какой тертый.
— Простачком себя никогда не считал, — отозвался Борис. — Жизнь шлифует человека, точно камень на бурном пороге. Или сотрет в порошок, или сделает гладким, ровным, без задоринки. Так-то вот. А кому нужны простачки да олухи? Лишь царю небесному.
— Слишком тертых я не люблю, — сказала Гита.
— Значит, у тебя дурной вкус, — отрезал Борис. — Разве угловатый камень красивее, чем гладкий?
— А мне вот не нравится! — стояла на своем Гита.
— Но ведь твой Анатол тоже тертый, — заметил Борис. — В таких переделках побывал — шутка ли сказать! Других бы в порошок перетерли.
Мне польстил комплимент Бориса, но Гита нахмурилась. Она даже будто рассердилась.
— Ладно, довольно об этом! — сказала она, снимая с нас белые халаты. — Судомойкам не пристало подобная философия. Идемте лучше покатаемся на лодке. Вечер сегодня чудесный...
Мы вышли в сад. На макушке темной ели, словно золотой пряник, повис месяц. Ветер стих, и только дрожащие листья осины продолжали шептаться между собой. Я взял весла, и мы молча отправились к реке. Месяц шел за нами следом, перепрыгивая с одной макушки ели на другую. Гита отвязала лодку, я сел на весла и стал грести на тот берег, где течение легонько покачивало крупные стрелы серебристого аира.
Когда мы добрались до середины реки, Борис спросил:
— Вы готовы?
— Готовы, — сказал я. — Гита подала прошение...
— Когда обещали?
— Через неделю, может, раньше, — ответила Гита.
— Мы с Анатолом не можем ждать, — сказал Борис. — У меня в кармане документы, деньги и билеты. Мы выезжаем завтра с экспрессом Рига — Берлин — Париж. Откладывать нельзя.
— Но я бы хотел подождать Гиту.
— Это невозможно, — строго возразил Борис. — Через три дня владелец твоего паспорта заявит в полицию об утере. К тому времени ты должен быть в Париже.
Я опустил весла. Лодка плавно скользила вниз по течению. Мы молчали, и все вокруг молчало, словно мы были в сказочном царстве теней, над которым месяц струил свой призрачный свет.
— Поезжай, Анатол, — наконец прошептала Гита. — Как-нибудь одна управлюсь. Поезжай...
Я не ответил. Лодка плыла по течению. Я положил весла на борт, подсел к Гите, обнял ее. Она дрожала. Я снял пиджак, накинул ей на плечи. Она снова шепнула:
— Поезжай, милый. Я справлюсь. А там встретимся. Только выходи встречать меня в Париже.
— Я буду встречать тебя каждый день.
— Поезжай, — шептала она. — Тут тебя в любую минуту могут арестовать. Поезжай и жди меня в Париже.
— Ты вся дрожишь.
— Да, свежеет. Но теперь мне хорошо. Теперь я согрелась... Поезжай, милый...
Борис сел на весла и повернул лодку в обратную сторону, — мы успели уплыть далеко. Он согнулся, потом резко выпрямился и сильными быстрыми взмахами погнал лодку против течения.
— Ты такой чудесный! — шептала Гита над самым ухом, так что я чувствовал ее горячее дыхание. — Мне даже трудно себе представить, что всего через день я останусь одна. Поезд помчит тебя на юг, а я останусь одна с маленьким Анатолом. И тогда он будет моей единственной радостью, моим единственным утешением...
— Но мы скоро снова будем вместе, — успокаивал я Гиту. — Совсем скоро, через неделю. Ты приедешь, как только получишь документы. А я буду ждать тебя. Каждый день выходить к твоему поезду. Только обязательно надень ту шляпку с цветами, чтобы я сразу тебя заметил. А я тем временем устроюсь в каком-нибудь отеле...
— Только смотри, чтоб он был не очень дорогой, — наставляла меня Гита. — Нам будет нелегко. Надо