Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

Они были похожи друг на друга, точно сестры. Только Гита была немного пониже и более хрупкой.

— Прочтите! — попросил и я.

Сподра неподвижно смотрела в море. Закат зажег в ее глазах алые искорки. И тогда она заговорила. Так, будто нас не было рядом, будто она говорила с человеком, который находился где-то далеко.

Сподра замолчала. Мы тоже молчали. Молчало небо, молчали сосны и дюны, молчало море. Вдали поднимался туман. Зелено-алый горизонт сливался с водой. В далекой дымке растворились рыбачьи баркасы. Туман пушистыми клубами катился по зеркальной глади воды к берегу и застывал у подножья дюн. Зачарованные, мы сидели под соснами, любуясь сменой дня и ночи. Голова Гиты покоилась у меня на плече, я дышал ароматом ее волос. Она слегка дрожала, но не от холода.

— Спасибо! — наконец произнес Борис. Потом продолжал полушутя-полусерьезно: — Спасибо за напутствие! От таких подарков не откажусь.

— Чудесные стихи! — тихо сказала Гита, а Сподра ответила:

— Это просто импровизация.

Борис встал и подал руку Сподре.

— Идемте. Тут слишком тихо и печально.

Мы сбежали к морю и пошли обратно. Оглядевшись по сторонам, Борис сказал:

— Горизонт по-прежнему чист, шторма не будет. Приглашаю вас на бокал вина.

Приморский ресторан «Пальма» мигал сквозь туман светлыми окнами. Оттуда доносилась музыка.

Мы нашли свободный столик возле пышной пальмы.

— Мне нравится здесь! — воскликнула Сподра.

Рядом с нами вращался вделанный в пол светящийся круг, на нем кружились захмелевшие пары. Играли вальс. Борис и Сподра остались ждать официанта, а мы с Гитой пошли танцевать. Как только мы ступили на вращающийся круг, обнаружилось, что это не так-то просто. У Гиты кружилась голова, а стоило нам немного остановиться, как подвижный пол увлекал в другой конец зала. Борис со Сподрой, глядя на нас, смеялись.

Зал потонул в полумраке. Мимо скользили пальмы в огромных кадках, над головой блистали радужные лучи прожекторов. Крыша над площадкой была стеклянная, сквозь открытый овальный люк в зал свободно вливалась морская прохлада и было видно ночное небо, усыпанное звездами.

— Как хорошо! — шептала Гита. — И вы оба такие чудесные, и Сподра. Она просто очаровательна. Ты не влюбился в нее?

— Она мне очень нравится, — поддразнил я.

— Смотри у меня! — пригрозила Гита.

Музыка смолкла. Прожекторы погасли. В зале вспыхнул обычный свет. Когда мы вернулись к столику, нас уже ждали бокалы с вином.

— Мы изнываем от жажды, — сказал Борис, поднимая бокал. — За дружбу и любовь!

— За любовь и дружбу! — отозвалась Гита.

Мы чокнулись, выпили и снова выпили, беспечно болтая о всякой всячине. Окружавшие нас люди успели основательно захмелеть, и потому никто не обращал на нас внимания. Тогда я впервые обнаружил в характере Бориса удивительную черту: он повсюду чувствовал себя как дома, мог приноровиться к любой обстановке. Раньше я не замечал за ним такого. Вероятно, этому научила его подпольная работа. Послушай кто-нибудь со стороны, он решил бы, что перед ним законченный лоботряс, лишенный глубоких мыслей, чувств, возвышенных стремлений, словом, один из тех рыцарей прекрасного мгновенья, которых вокруг нас сидело великое множество.

В тот вечер в ресторане Борис разыгрывал богатого сноба, пресыщенного, изнывающего от скуки. Небрежным жестом он подозвал официанта:

— То, что вы нам подали, не вино, а простокваша. Неужели у вас нет ничего получше?

Официант оторопел, но тут же, спохватившись, угодливо заулыбался:

— У нас еще сохранилась бутылочка «Эннесси». Если дамы пожелают...

— Какой выдержки? — спросил Борис с таким важным видом, что мне пришлось закусить губы, чтобы не рассмеяться.

— Три звездочки, — почтительно ответил официант.

— Три звездочки! Разве это коньяк! — презрительно бросил Борис.

— Не скажите, сударь, — прищурив глаза, шутливо возразил официант. — Наш памятник Свободы тоже имеет три звездочки, но кто посмеет сказать, что он плох?

Мы сдержанно улыбнулись: трудно было догадаться, с кем имеешь дело — с заштатным остряком или прожженным прохвостом. Борис пристально глянул ему в глаза, потом раздельно произнес:

— Вы хотите сказать, что памятник Свободы вам напоминает бутылку коньяка?

Официант растерялся и стал оправдываться:

— Прошу прощения, сударь, но этого я не сказал. Я имел в виду только три звездочки. И поверьте мне, это чудесный, отличный коньяк!

— Он мне рассказывает о коньяках! — воскликнул Борис. — Да я их выпил больше, чем прошло через ваши руки. Трехзвездочный коньяк все равно что трехлетний ребенок: чтобы из него был толк, нужно подождать еще лет двадцать.

— Двадцать лет! Такого старого коньяка у нас, к сожалению, нет, — развел руками официант. — Может, позволите предложить вам виски? В наших специальных погребах имеется несколько бутылок настоящего шотландского виски «Белая лошадь».

— Приберегите его для извозчиков. Тоже мне напиток — виски!

— Может, нам что-нибудь закусить? — заикнулась Гита.

— Могу предложить цыплят в сметанном соусе, — оживился официант.

— Нет, нет, что-нибудь более легкое, — с улыбкой ответила Гита. — Пирожное. И кофе.

— И ликер, — добавил Борис.

— Мокко или что-нибудь другое?

— Принесите мокко.

Официант удалился недовольный, что не смог угодить Борису.

— Просто