Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Все дело в том, что у меня не хватило бы денег расплатиться, — смеясь, прошептал Борис. — Закажи я что-нибудь в этом роде, мне пришлось бы тебя оставлять в залог.

Снова погас свет. Заиграли вальс-бостон. Вспыхнули разноцветные прожекторы, и мы все пошли танцевать. На первых порах у Бориса и Сподры на вертящемся полу выходило ничуть не лучше, чем у нас. Зато мы с Гитой теперь скользили по кругу как ни в чем не бывало. Тем временем у нашего столика суетился официант, наполняя рюмочки ликером, разливая кофе. Когда мы вернулись к столу, он встретил нас низким поклоном:

— Прошу вас, дамы и господа!

Мы сели и тут же к нам подковылял изрядно выпивший юнец, бледный и потный. Несмотря на отличный смокинг, вид у молодого человека был какой-то помятый: манишка запачкана, галстук-бабочка съехал набок, манжеты в желтоватых пятнах. Устремив на Сподру осоловелый взгляд, он бормотал:

— Черная змея, ты мне нравишься. Пошли со мной.

Борис подскочил на стуле. Грозно глянул на юнца и бросил официанту:

— Уведите этого осла в его стойло.

— Что он сказал? — спрашивал пьяный нахал у официанта, который бережно взял его за плечи и легонько отталкивал в сторону. — Это меня-то в стойло? Меня?! А ты, кельнер, не смей прикасаться ко мне своими грязными лапами! — Достав из кармана несколько крупных банкнот, он стал размахивать ими у него под носом, выкрикивая: — Ты это видал? Я могу купить вашу халупу со всеми потрохами. А этому долговязому я сейчас набью морду.

Борис приготовился дать отпор. Его огромные ладони были сжаты в кулаки, подбородок едва заметно вздрагивал.

— Успокойся, — упрашивала Сподра. — Не позволяй себя провоцировать.

— Только не сегодня, — шептал я ему. — Слышишь, не сегодня...

В зале погас свет. Гита и Сподра пригласили нас на танец. Официант остался возле столика умиротворять захмелевшего юнца.

— Борис слишком горяч, — танцуя, шептала мне Гита. — Если будет скандал, потребуют предъявить документы, и тогда конец всему.

— Он это сам понимает, — успокаивал я Гиту. — Не то мы насладились бы великолепным зрелищем.

— Только не это, милый, — шептала Гита. — Пойдем домой, уже поздно. Кто знает...

Когда кончился танец, пьяного парня возле нашего столика уже не было. Борис считал, что и нам пора исчезнуть. На лестнице мы встретили своего официанта. Утирая с лица обильный пот, он рассыпался в извинениях:

— Ради бога, простите! Спровадил домой эту пьяную утробу. Он живет совсем рядом, на дюнах. Вы его не знаете?

— И не желаю знать, — отрезал Борис.

— Сынок редактора одной паскудной газеты, известнейший хулиган. И хорошо, что вы не стали с ним связываться. Сами понимаете: у кого деньги, тот и прав...

— Ладно, — сказал Борис официанту. — Не расстраивайтесь. Деньги я оставил на столе. До свиданья... — А когда мы вышли из ресторана, он дал волю своей злости: — Сынок редактора паскудной газетки! Попадись он мне в другом месте, лежать бы ему сейчас на помойке...

— Забудь о нем, — упрашивала Сподра. — И успокойся. Хорошо, что ты сдержался.

Мы условились встретиться на следующий день неподалеку от вокзала. Передавая мне билет, Борис сказал:

— Независимо от того, приду я или нет, ты едешь. Я поступаю точно так же. В вагон сядем за минуту до отхода. И чтобы ни случилось — спокойствие.

— Тебе и самому не мешает помнить об этом, — вставила Сподра, намекая на недавний инцидент.

Расставаясь, мы не спрашивали, где заночуют наши друзья. Мы покинули их в летних сумерках, под полуночными звездами, а сами пошли на дачу.

— Вот и настала наша последняя ночь, — грустно повторяла Гита.

— У нас впереди еще тысяча и одна ночь. Я буду ждать тебя в Париже. И мы начнем новую жизнь. Ты будешь еще красивее. Мы будем как птицы, улетевшие из клетки.

— Не говори так. Птицы, долго прожившие в клетке, погибают на свободе.

— У нас сильные крылья, дорогая, мы слишком любим жизнь, чтобы дать победить себя смерти. Мы будем жить.

— Как мне хочется жить долго-долго! Хочу посмотреть, кем станет наш Анатол. И еще бы мне хотелось вернуться на родину. Люди без родины — все равно что деревья без почвы. Они медленно засыхают.

— Мы обязательно вернемся сюда, Гита. Этот палочный режим недолго продержится. Настанет день, когда Латвия станет свободной. И тогда мы вернемся. Борис тоже вернется. Испания победит. Борис вернется, и мы снова будем все вместе: ты, я, маленький Анатол, Борис и Сподра.

— Они, наверное, очень любят друг друга. Но почему он не берет ее с собой?

— Она должна остаться. Она останется вместо Бориса. Борис будет воевать в Испании. Сподра будет работать здесь. В борьбе у каждого свое место.

Вдали громыхал поезд.

— Слышишь... Завтра ночью я останусь здесь одна и вот так же буду прислушиваться к грохоту поезда. И мне будет казаться, это твой экспресс Рига — Берлин — Париж. Где ты будешь завтра в это время?

— Где-то в Пруссии.

— А еще через ночь?

— Возможно, в Дюссельдорфе.

— А на третью ночь?

— Наверное, в Бельгии. Или на французской границе.

— А потом?

— Потом в Париже.

— Уже в Париже? И ты сразу начнешь меня ждать, да?

— Я буду думать только о тебе.

Гита взглянула на часы.

— Сейчас четыре. Давай условимся, каждую ночь, пока ты будешь в дороге, в четыре часа будем думать друг о друге. Согласен?

— Я буду думать о тебе всю дорогу.

— Я тоже. А в четыре будем вместе думать друг о друге. И разговаривать в тишине. Что ты скажешь мне завтра ночью, в четыре?

— Я скажу: Гита, я люблю тебя.

— И я скажу тебе то же самое: Анатол, я люблю тебя...

На следующий день в полдень мы встретились в сквере неподалеку от вокзала. Борис со Сподрой уже ожидали нас. Расставание было недолгим, без трогательных взглядов и слез.

— Значит, напишешь? — сказала Сподра Борису. — Пиши