Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

Гита ждала меня с нетерпением. Она очень боялась, что меня задержат в полиции. О разговоре с доктором Гибетом я ничего ей не сказал, зато во всех подробностях расписал встречу с Ганом и недобитым студентом-сыщиком. Потом я дал ей почитать письмо отца, и она загрустила.

— Бедный отец! Ты его больше не увидишь. Тебе бы съездить к нему.

— Теперь уже поздно. Напишу из Парижа.

— Если ты расскажешь ему обо всем, он поймет.

— Я тоже так думаю.

— Да, так и сделай. Ему будет легче вынести разлуку. Ведь он только тобою и жил.

— Мне жаль его, — сказал я. — Но что делать! Родители часто считают, что дети должны жить по их образу и подобию.

— И мой отец относится к числу таких родителей, — заметила Гита.

Близился вечер, мы стали готовиться к встрече с Борисом и Сподрой. Это был наш последний вечер, и Гите хотелось быть красивой. Возможно, ее волновало предстоящее знакомство со Сподрой. Днем Гита побывала у парикмахера, маникюрши, а теперь одевалась с небывалой тщательностью. Она заметно располнела, и ей пришлось примерить не одно платье, прежде чем был сделан окончательный выбор. Это был черный туалет из тафты. Гита выглядела в нем замечательно. Надела легкие туфельки, взяла маленькую сумочку и, оглядев себя в зеркало, спросила:

— Я тебе нравлюсь?

— Ты просто прелесть! — воскликнул я.

— Вот и хорошо! Я хочу быть красивее, чем она. Ты не видел ее?

— Нет. Очередной сюрприз Бориса.

— Наверное, он по уши влюблен в свою Сподру. Помнишь, с каким благоговением читал ее стихи? — Стоя перед зеркалом, Гита пыталась передать интонацию и жесты Бориса: — «Это совесть людская взывает к отважным: не стоять, как рабы, на коленях, умереть, если нужно, с кличем крылатым: — Но пасаран!»

— У тебя отличная память, — сказал я.

Гита усмехнулась.

— Я могла стать актрисой, правда? Ведь и сама я недурна, как ты считаешь?

— Недурна — не то слово, ты прекрасна.

— Спасибо, милый, — сказала Гита, целуя меня. — Давай потанцуем немного. Боюсь, я совсем разучилась танцевать. Когда мы танцевали с тобой в последний раз?

— На студенческом карнавале.

— Так давно! Ну, потанцуем...

— А что скажет маленький Анатол?

— Он не возражает. Только не быстро. Вот так, медленно, плавно...

Мы смотрели на себя в зеркало и танцевали. Черные глаза Гиты блестели. Ей очень, очень нравилось танцевать. Вдруг она остановилась.

— Сумасшедший, кто же танцует без галстука! И почему нет белого платочка в кармане?

— Все платочки в чемодане.

— Сейчас же достать, — сказала она и бросилась к чемоданам. — И ты сегодня должен быть красивым. Я хочу, чтобы ты понравился ей.

Вскоре я стоял перед зеркалом, разодетый франтом.

— Теперь я тебе нравлюсь? — в свою очередь спросил я Гиту, и она весело ответила:

— Ужасно! Я готова еще раз влюбиться в тебя. Мне все в тебе нравится. И то, что ты такой неугомонный и немного грубый. Как ты сказал тому негодяю?

— Что у него неладно в черепной коробке.

Гита смеялась.

— Так ему и надо. Тупой и упрямый осел. А челюсть, говоришь, все еще залеплена?

— Вдоль и поперек.

— А все это могло печально кончиться. Где ты научился так драться?

— Не мужчина тот, кто не умеет дать сдачи, — хвастливо бросил я.

Мы с Гитой пришли на станцию до прихода рижского поезда. Я купил в газетном киоске пухлый субботний номер, мы сели на скамейку под липой и стали читать. Специальный корреспондент сообщал из Парижа, что в Пиренеях французские пограничники задержали группу молодежи различных национальностей, которая намеревалась нелегально пересечь франко-испанскую границу, чтобы принять участие в борьбе красных против генерала Франко.

— Бедный Борис! — сказала Гита. — Его тоже могут вот так же задержать.

— Тише! — прошептал я, хотя поблизости никого не было. — Давай не вспоминать об этом сегодня. Запомни: ни слова. О нашей разлуке — тоже ни слова. Можно думать, только не вслух. Можно грустить, только не плакать.

— Можно смеяться, только не грустить, — подхватила Гита. — И газету ему не показывай. Сподре тоже ничего не говори.

Приближался поезд. Я бросил газету в мусорный ящик. Рядом с нами, устало вздохнув, застыл паровоз. Из черной трубы извергались упругие клубы серого дыма. Поднимаясь все выше, они постепенно бледнели, потом совсем исчезали.

Мы увидели Бориса. Рядом с ним шла стройная девушка. У нее были такие же, как у Гиты, черные, слегка вьющиеся волосы, тонкий овал лица и чудесный ровный загар. Походка уверенная, смелая, как у зрелой женщины, хотя на вид ей не было и двадцати. Мы поздоровались. Борис познакомил нас со Сподрой. Гита тут же взяла ее под руку, и они, оживленно беседуя, будто давнишние приятельницы, пошли впереди, в сторону пляжа. Борис достал из кармана газету, ту самую, что я выбросил в мусорный ящик, и спросил:

— Читал?

— Читал.

— Ничего, проскочу, — словно сам себя успокаивая, заметил он. — Ты готов?

— Да. Но... за мной следят.

— И сегодня? — тихо спросил Борис.

— Нет. В тот вечер, когда ты был здесь.

— Тогда изменим план. Сначала погуляем по пляжу, разведаем обстановку.

Мы спустились к морю. Уже начался вечерний променад, и нам не скоро удалось найти безлюдное, тихое место. Мы взобрались на дюны и сели под сосны, оттуда было удобно вести наблюдение. Спокойный Рижский залив в лучах заходящего солнца казался огромным зеркалом. Из притихшего рыбацкого поселка в море вышли черные баркасы. Они медленно, словно нехотя, скользили в открытое море, оставляя позади сияющие дорожки. Где-то перекликались любители вечерних купаний, и водная гладь далеко разносила их голоса.

— Кажется, воздух чист, — сказал Борис, внимательно оглядывая окрестность. — Сподра, прочти нам что-нибудь!

— Я вижу, ты успел разболтать! — возмутилась Сподра. — Как тебе не стыдно, Борис? Зачем?

— Мы никому, никому, никому не расскажем! — воскликнула Гита. — Прочтите нам что-нибудь ну, пожалуйста!