Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива
— Пускай лучше сразу наедаются, — деловито заметил Пендрик. — На завтрак будет только кофе и хлеб. А теперь, — продолжал он, видя, что мы поели, — идемте свежим воздухом подышим.
Он открыл маленькую дверцу, и мы очутились в машинном отделении. Там мы встретили старшего механика Жана Сурума. Он провел нас в шахту, где с бешеной скоростью вращалась огромная ось винта. Здесь имелся запасной выход, по которому кочегары и механики в случае аварии могли выбраться на палубу. По маленькой лестнице мы поднялись сначала в небольшое помещение, а оттуда на палубу, где под брезентом лежали ящики, лебедки, канаты.
— Здесь вы можете спокойно посидеть, — сказал Сурум, протягивая нам сигареты. — Ночью тут никто не ходит. Старик спит, а вахтенные на мостике. Как настроение?
— Бодрое, — ответил я.
— Оба в Испанию?
— Нет, — ответил Борис. — Я в Испанию, Анатол в Париж. У него дома земля горела под ногами.
— Понятно. А что же вы не едете в Испанию? — обратился он ко мне.
— Семья...
— У меня вот нет семьи, можно было бы поехать, да не пускают, — сказал Сурум. — Помогаю таким, как вы. Только надолго ли? Рано или поздно все откроется...
Море было спокойное, а ночь теплая. В небе, словно драгоценные камни на черном бархате, сверкали звезды. Мы молча курили и смотрели на берег. Оттуда из темноты вырывались вспышки света.
— Колкинский маяк, — сказал Сурум. — Скоро выйдем из залива. Только бы погода продержалась! Поднимется ветер, вам будет нелегко в вашем бункере.
— Ничего, потерпим, — сказал Борис. — То ли еще вам приходится терпеть.
— Мы привыкли, — возразил Сурум.
— На войне тоже будет нелегко, — сказал Борис, — надо привыкать.
— Да, в Испании сейчас нелегко, — согласился Сурум. — Вы едете в трудный момент. Борьба идет не на жизнь, а на смерть. Италия с Германией гонят туда оружие, боеприпасы, кадровые части, а Франция и Англия помалкивают. Даже Латвия и та продала генералу Франко военные материалы. Наши суда их тайно перевозят, это мне точно известно. Тяжело Испании. Если бы не помощь Советского Союза, давно бы обескровела...
Маяк плеснул в нас ярким лучом. Я взглянул на Сурума. Он был серьезен и озабочен.
— Но Советский Союз далеко. Им трудно помогать, — продолжал он. — Дарданеллы, Гибралтар. Повсюду блокада, повсюду рыскают фашистские подводные лодки. Наземные пути Франция закрыла. Недавно мы заходили в Бордо. В порту под арестом советское судно, на нем самолеты, танки, артиллерия. Французское правительство запретило его разгружать. Разве это невмешательство? Фашистам можно, республике нельзя...
— Опасная политика, — заметил Борис.
— Еще бы, — согласился Сурум. — Если там победят фашисты, Франция с трех сторон окажется в тисках: Италия, Германия, Испания. И тогда...
Нам навстречу шел корабль. Мы обменялись приветствиями. Гудок в спокойном море звучал глухо, не отдаваясь эхом. Неизвестный корабль плыл в Ригу, а мы вышли в Балтийское море и взяли курс на Стокгольм.
— Ну, я пойду, — сказал Сурум, вставая. — А вы посидите. Закутайтесь в брезент, так теплее...
Мы сидели, не спуская глаз с огней Колкинского маяка, они все тускнели, тускнели, пока наконец совсем не растаяли в темноте. Вокруг только море и звездная ночь. От мощных ударов винта корабль ритмично вздрагивал и с яростью резал спокойную гладь, унося нас все дальше на запад, все дальше от родных берегов.
В четыре пополуночи я снова разговаривал с Гитой. Теперь она думала, что я где-то под Дюссельдорфом или у Рейна. А я плыл по Балтийскому морю и через сутки должен был прибыть в Стокгольм. Оттуда я решил написать ей, чтобы она не спешила с поездкой в Париж. Если приедет туда раньше, мы можем разминуться.
Часа за два до конца своей вахты Пендрик с Вырвизубом принесли в котельную завтрак. Мы выпили кофе и опять полезли спать в свой бункер. Когда проснулись, был уже день. Волны швыряли судно, словно мячик. Точно так же вели себя глыбы угля. Мелкая пыль лезла в нос, в рот, в глаза, въедалась в кожу. Наверное, мы снова стали черными. И откуда только взялся этот ветер? А может, это буря? Ветер не играл бы так пароходом.
Меня замутило. На всякий случай отполз в уголок.
— Лежи, не двигайся, — наставлял меня Борис, — и затяни потуже ремень. Самое действенное средство от морской болезни.
Я лег навзничь, прямо на уголь. Завывания ветра не было слышно, но волны яростно хлестали в борт корабля, как будто решили разнести его на куски. Я затянул потуже ремень и старался не двигаться. Борис, как видно, чувствовал себя неплохо, он все время напевал про себя какую-то песенку. Иногда не без иронии подавал советы:
— Ты откопай себе заранее ямку — вдруг хлынет через край?.. Морская болезнь часто бывает от страха. Ты не бойся!.. Представь себе, что лежишь в колыбельке. Хочешь, спою колыбельную?
Не так-то легко было представить себе колыбельку, лежа на острых глыбах угля, да еще при такой качке. Но самое ужасное — не хватало свежего воздуха. От этого все нутро сворачивалось в клубок.
К вечеру море заметно успокоилось. Волны все еще хлестали, но качка стала меньше. Видно, мы изменили курс и ушли от бортовой качки. Я задремал, а когда проснулся, море совсем утихло.
— Кажется, мы в шхерах Швеции, — сказал Борис. — Если так, то вечером будем в Стокгольме.
Вечер был близок. Сделали остановку, наверное, приняли лоцмана.
Интересно, разрешит ли нам Жан Сурум сойти на берег в Стокгольме? Соблазн увидеть город был настолько велик, что мы были согласны рискнуть. Умылись, поливая друг другу из графина и светя фонариком. Борис даже пытался сбрить свою щетину. Потом по возможности вытряхнули пыль из одежды и стали ждать порта.
Вскоре застопорили машины. Стальной борт всей тяжестью навалился на причал, матросы с криками закрепляли канаты. Потом целый час царила тишина: наверное, судно осматривали таможенники. И вдруг в бункере появился Пендрик.
— Ребята, айда в Стокгольм! Шеф велел вам быть начеку. Как только Старик отпустит, мы и вас прихватим.
— Мы уже готовы, — ответил Борис.
— Тогда ждите команды.
Через четверть часа Пендрик вернулся и крикнул:
— Пошли, ребята, шеф зовет!
По каким-то лабиринтам мы добрались до трапа. Вахтенный матрос