Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Какое там уживаются! — возразил Петер Звирбулис. — Когда вас не бывает, пух и перья летят.

— И больше всего мне перепадает, — пошутил долговязый. — Видите, волос на макушке почти не осталось.

— Ладно, хватит тебе ныть, Вырвизуб, пошел за пивом! — прервал его Звирбулис, и только теперь я обратил внимание, что и голосок у него тонкий, совсем как у женщины.

— Ты, Пендрик, не командуй! — отрезал Ванадзинь. — А вообще по случаю знакомства выпить не мешает. Может, и покрепче что-нибудь, а?

— Правильно, тащи покрепче, — снова зачирикал Звирбулис.

Август Ванадзинь нетвердым шагом направился к стойке, а вслед ему летел писклявый тоненький смешок. Жан Сурум, налив нам из бутылки пива, пояснил:

— Они дали друг другу прозвища: Вырвизуб и Пендрик. И сейчас на корабле, пожалуй, никто, за исключением меня, не знает их настоящих имен.

— А кто скажет, что мы не держим свою марку в котельной? — хвастал Пендрик.

— Если б вы и на берегу держали свою марку, было бы совсем хорошо, — заметил Сурум. — А тут вы чересчур нагружаетесь, и вас треплет хуже, чем в бурю.

— Что делать, такова жизнь, — пропищал Пендрик. — Иной раз с совком у топки бывает легче, чем в кабаке с бутылкой.

Жан Сурум поднялся и тоже направился к стойке. Пендрик внимательно оглядел нас и сказал:

— Значит, вы, ребята, решили смыться?

Мы молчали, и Пендрик продолжал:

— И верно, что тут за жизнь! Человек, не видевший света, все равно что дитя в колыбельке. Какой смысл торчать весь век в пеленках, с соской во рту? Я сам с восемнадцати лет на волнах качаюсь — сначала салагой, теперь вот в черных хожу. Иной раз пот во все дыры из тебя прет, на берег выйдешь суше воблы. Понятно, норовишь поскорей горло промочить. Уж такова работенка наша кочегарская, сами понюхаете. А насчет смыться — будьте покойны, поможем. Закопаем в уголь, сам черт не найдет. В ночную смену будем выводить на палубу хлебнуть свежего воздуха. Не впервой нам зайцев вроде вас возить. Попадались и похлестче. В прошлый раз одного в Испанию переправляли. Шофер такси сорвиголова. Один из наших с ним остался в Антверпене, оттуда вместе махнули. И я собирался, да одумался. Своей фифочки жалко стало.

— У вас есть жена? — спросил я.

— У настоящего моряка жена в каждом порту. Жизнь у нас полосатая, как спина у зебры. — Вдруг, бросив озабоченный взгляд на стойку, Пендрик пискнул: — Чего это Вырвизуб застрял? Медяки, наверное, перебирает. Не найдется ль у вас звонких, блестящих?

У Бориса было несколько латов. Он направился к стойке, чтобы заплатить. Но, оказалось, Вырвизуб застрял по другой причине: загляделся на крутогрудую буфетчицу. Только с помощью Бориса Вырвизуба удалось привести к столику.

— Вот это бабец! — ликовал Вырвизуб, наполняя стаканы водкой и лимонадом. — Бросаю на стойку звонкую, а она глазами так и водит, так и скалит белые зубы. Да, ребята, хороши женщины в Риге!

— Ты в каждом порту говоришь то же самое, — усмехнулся Сурум. — А жену вспоминаешь, когда алименты надо платить.

Вырвизуб широко улыбнулся и, размахивая в такт поднятым стаканом, запел:

— Перестань! — сказал Сурум, отнимая у Вырвизуба стакан. — Хватит с тебя. Ты и так пьян.

— А мы, ребята, с вами выпьем! — пискнул Пендрик. — Твое здоровье, Вырвизуб. Прозит!

Мы чокнулись и выпили. Водка обжигала нутро, и я поспешил запить лимонадом. Сурум посмотрел на помрачневшего Вырвизуба и вернул ему конфискованный стакан.

— Пей, только не голоси и не болтай, чего не следует.

— Господин Сурум, разве я хоть раз с копыт свалился? — словно извиняясь, произнес Вырвизуб. — Кто скажет, что я не выдерживал марку? Помните, в лондонских доках? Полный вперед — есть! Полный назад — есть! За меня вам краснеть не приходилось.

— Ладно, ладно, — проворчал Жан Сурум. — Будет хвастать!

— Кто хвастуном родился, тот хвастуном и помрет, — пищал Пендрик, вновь наполняя стаканы. — Опрокинем да поехали, время позднее.

К столику нетвердым шагом подошла крупная, дебелая женщина. Придавив Сурума своим могучим бедром, она вполголоса заворковала:

— Молодые люди, я обожаю море и моряков! Можно с вами посидеть?

Пендрик подскочил со стула, злобно пискнул:

— Отстань от шефа, старая вонючая коза! Пошла отсюда!

Женщина громко рассмеялась и презрительно бросила:

— Малыш, да ты никак порточки промочил!

Вырвизуб зарычал, как лев. Пендрик побледнел, замахнулся на женщину пустой бутылкой, но Сурум вовремя удержал его руку:

— Довольно! Домой!

Женщина направилась к другому столику, а мы вышли на улицу, взяли двух извозчиков и покатили в порт. Я ехал с Пендриком, он бушевал всю дорогу. Его самолюбие было страшно задето.

— Чертово отродье! — возмущался он. — Нашла к кому привязаться, к нашему деду! Ты, друг, не представляешь, какой он душевный человек. Где ты видел, чтобы старший механик ходил в кабак со своими черными? Он для нас все равно что отец родной. Больше, чем отец. Если бы не он, Старик давно прогнал нас к черту. А он ему скажет: «Уволишь Вырвизуба и Пендрика, я тоже уйду. Они ребята что надо, без них не могу работать». И порядок! Во какой у нас дед! Мореходное училище с отличием окончил. Судно знает как свои пять пальцев. Старику поневоле с ним приходится считаться. Во какой у нас дед! Скажи он слово, я свою голову за борт брошу, жизнь отдам, не пожалею. И он знает, с кем имеет дело, на кого можно положиться. Мы вас, ребята, так запрячем в уголь, сам черт не найдет. Раз дед сказал, для нас закон. Будет сделано как пить дать. Мы с Вырвизубом тише могилы. Ты понял? Слова никто не выжмет. Во мы какие! А этой старой потаскухе все же стоило разок съездить. Подумай, к деду привязалась! Ведьма проклятая!

Лошади стали. Порт был рядом. Жан Сурум пошел вперед. За ним Борис и Вырвизуб, потом мы с Пендриком в обнимку. Сурум показал свое удостоверение