Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

В Гавр приплыли рано утром. Бросили якорь на рейде, вызвали лоцмана и с приливом вошли в порт. Пройдя несколько шлюзов, пришвартовались напротив огромного склада хлопка. Как только покончили с таможенными формальностями и капитан укатил на машине, присланной какой-то фирмой, мы с Борисом, распростившись с друзьями, вышли в порт и с первым попавшимся такси отправились на вокзал. Парижский экспресс отходил во второй половине дня. Мы успели осмотреть город и пообедать. Борис взял шампанского.

— За наше путешествие! — провозгласил он, поднимая бокал. — Теперь мы в безопасности, — продолжал он, ощупывая в кармане свой заграничный паспорт. — Нам только не хватало сдаться на милость какого-то консула. Черт его знает, куда бы он выслал нас.

Моя рука тоже невольно потянулась к карману, где лежали заграничный паспорт и морское удостоверение. Срок паспорта истекал через месяц, затем его нужно будет продлевать в посольстве. А если не продлят? Буду жить в Париже, как другие эмигранты, с временным удостоверением или без него. Обратно мне дороги нет. Там ожидают суд, тюрьма и каторга. Может, уже сейчас меня разыскивают по Риге, у отца в деревне. Может, ищейки уже побывали на квартире родителей Гиты, на даче.

Больше всего меня тревожило последнее. Я спросил Бориса:

— Если они станут разыскивать меня, как ты думаешь, Гите это ничем не грозит?

— По-моему, нет, — неуверенно протянул Борис. — Ведь вы не расписались?

— Нет.

— В таком случае Гита вольна отказаться от всяких объяснений.

— Догадается ли она?

— Разве ты ей ничего не сказал?

— Нет.

— Нужно было предупредить. Никаких объяснений. Ничего о тебе не знает, и все тут.

— Я напишу ей.

— Если не поздно.

— Ты думаешь?

— Потеряв твой след, они ни перед чем не остановятся.

— Я сейчас же напишу ей.

— Лучше из Парижа. Будешь знать свой адрес. И писать прямо ей рискованно. Могут перехватить. Я дам тебе адрес подруги Сподры. Надежный человек. Я и сам ей напишу.

— Так ты считаешь, поздно?

Борис пожал плечами:

— Лучше поздно, чем никогда.

На вокзале нас ожидал приятный сюрприз. У билетной кассы, озабоченно потирая волосатую бородавку на кончике носа, стоял Дик. Завидев нас, он крикнул громовым голосом:

— Ребята, вы откуда взялись?

Борис попросил его не кричать. Дик обиделся:

— Здесь не церковь — вокзал.

— И потому надо кричать? Учись не привлекать к себе внимания. У тебя же нет никаких документов, чего ты горланишь?

— А вы тоже в Париж?

Борис утвердительно кивнул.

— Увидимся в поезде. У нас пятый вагон. До свиданья!

Поезд стоял у перрона. Мы заняли места. Вскоре прибежал запыхавшийся Дик.

— Вы подумайте, мне не хотели продать билет в этот вагон. Я прошу в пятый, она сует седьмой. Едва упросил.

— В каком купе? — спросил я.

— В вашем, — радостно ответил он, усаживаясь рядом со мной и утирая с лица пот. — Теперь бы не мешало пропустить виски с содовой.

Борис усмехнулся.

— Не забывай, что мы во Франции. В стране виноградной лозы такая бурда не в почете.

— Это виски-то бурда? Вам, ребята, наверное, не приходилось нюхать настоящего виски. «Старое шотландское» лучше всякого французского коньяка. Или, скажем, «Белая лошадь»...

«Белая лошадь» мне напомнила прощальный вечер в ресторане на взморье, разговор Бориса с кельнером, наш танец с Гитой на вращающемся круге... Сумеем ли мы так же ловко пройтись по изменчивому, пестрому кругу жизни?

Почему-то раньше я думал, что в чужой стороне у меня сразу же вырастут крылья для высокого, красивого полета. Но как я обманулся! И теперь я чувствовал себя птицей, крепко запертой в клетке. Сможем ли мы с Гитой когда-нибудь разрушить стены тюрьмы и улететь в большую, по-настоящему свободную жизнь? Я не мог найти ответа на этот вопрос, передо мной был все тот же неведомый сфинкс: будущее.

Незадолго до отхода поезда на перроне появился Жан Сурум. Мы с Борисом вышли проститься.

— Значит, все в порядке? — спросил он и, получив утвердительный ответ, продолжал: — Хорошо. Так и передам товарищу Седому. Ну, счастливо, ребята, не вешайте носа! Из-за вас мне, наверное, достанется от капитана.

— Он еще ничего не знает?

— Сообщу, когда выйдем в море, — сказал Сурум. — Если бы вы знали, как мне все осточертело. Вечно лавируй, всегда дрожи за чужую судьбу... Я б охотно поехал с тобой, Борис, в Испанию!

— Еще не поздно приобрести билет, — полушутя заметил Борис.

Сурум вздохнул.

— Не могу. Задание партии. Вы думали, я занимаюсь этим по собственной инициативе? Конечно, это тоже своего рода борьба за Испанию, но руки чешутся взять винтовку и воевать по-настоящему. Если там дело затянется, мы, возможно, еще встретимся с Борисом. Передайте привет Дику. Он хороший парень...

Послышался свисток. Мы расцеловались и прыгнули в вагон. Поезд тронулся. Мы бросились к окну. Жан Сурум стоял в толпе с высоко поднятой рукой. Нам показалось, что лицо его было грустным и озабоченным...

Громко стучали колеса, поезд метался с одних путей на другие, пока не выбрался из лабиринта на верную дорогу. Паровоз с ревом проносился мимо голых стен домов, садов, заборов. Пейзажи сменялись, как в калейдоскопе. Дик не проявлял ни малейшего интереса к тому, что творилось за окном. Он забрался в уголок и скоро задремал — прошлой ночью ему спать почти не пришлось. А мы с Борисом не отходили от окна. Трое остальных пассажиров, двое мужчин и престарелая дама, были заняты вечерними газетами.

Холмистые равнины сменялись просторными долинами, по ним были рассыпаны фермы в окружении садов, огородов, виноградников. То там, то здесь, как на параде, красовались ряды высоких, стройных тополей, а рядом с ними, точно старые кряжистые генералы в своих зеленых мундирах, стояли ветвистые вязы и пышные каштаны. Коровы, овцы на лугах, автомашины на шоссе, понурая лошаденка с бочонками вина в повозке, лающий пес у железной дороги, тенистый виадук в голубоватой дымке, спокойные вечерние облака, сверкающие на солнце заводи Сены... Шпили церквей, силуэты древних замков, крепостей, сочный колорит севера и вместе с тем щедрость, обилие юга. Готическая