Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

зеленом бархате травы. Нелюдимая стена Пиренеев все больше отдалялась, и, когда мы оглядывались назад, было трудно поверить, что мы ее преодолели. Уже миновали линию облаков и с каждым шагом были ближе к теплой, цветущей, обагренной кровью испанской земле. С горных вершин и ледников вместе с нами в долину спускался стремительный поток. Слившись на своем пути с другими ручьями, он врывался в долину бурной рекой, теснимый гранитными глыбами и цветущими олеандрами. На лугу паслись пестрые коровы, белые козы и овцы. Навстречу бежали пастухи с криками:

— Да здравствует республика! Смерть фашистам!

Мы ступили на изъезженный повозками, истоптанный мулами проселок. Крестьянин, ехавший верхом, кричал нам:

— Boinas dias, hermanos! Asta la victoria![12]

Мы шли и в каждом встречном взгляде читали любовь и приветливость, и это наполняло сердца силой и отвагой. Даже те, кто был изнурен дорогой, теперь шагали бодро, с гордо поднятой головой, словно желая искупить свою недавнюю слабость и малодушие.

— Просто не верится, что мы в Испании, — сказал Пендрик и добавил: — Ох, и тяжко мне было в горах!

— Мне тоже, — сказал я, чтобы утешить его. — Да что теперь об этом? Теперь это все позади. Но там будет еще тяжелее.

Пендрик вздохнул и ничего не ответил. Показалась горная деревенька. На площади собрался народ, в основном женщины, старики и дети. Нас тотчас окружили, говорили по-испански, по-каталонски, но мы мало что могли разобрать из всего этого. Было ясно одно: нас встречают как друзей — с радостью и надеждой. С краткой, богатой жестами речью к нам обратился староста деревни. Потом нас пригласили позавтракать в разукрашенный флагами дом. На длинных столах дымились миски с бараниной, в глиняных кувшинах стояло вино, а рядом еще не успевшие остыть караваи пшеничного хлеба. Народ хлынул за нами. Но никто, кроме нас, за стол не сел. Все толпились вдоль стен и любовно наблюдали, как мы утоляем голод. Я посадил на колени худенького мальчугана. Он сиял от счастья. Предложил ему белого хлеба и кусок баранины, но он, глотая слюнки, ответил:

— No, senor, gracias! Io no guro[13].

Было видно, что мальчуган голоден, и все-таки он отказался. Стоявшая рядом бледная женщина в черном объяснила мне, что это все приготовлено только для нас, потому что мы идем на фронт. Провожатый помог нам объясниться, и я узнал, что мальчик был ее сыном, а муж и двое старших сыновей ушли добровольцами на фронт. Я был растроган и крепко пожал ее твердую шероховатую руку. Женщина расплакалась. Вытирая слезы уголком черной косынки, она сказала:

— Сейчас всем в Испании тяжело. Победим, заживем по-другому. Спасибо, что пришли на помощь.

У меня как-то сразу пропал аппетит. Староста деревни объявил, что этот завтрак нам устроили семьи фронтовиков. Поднялся Жан Сурум, от нашего имени поблагодарил за радушную встречу и дал обещание до последней капли крови сражаться за свободу Испании плечом к плечу с ее героическим народом.

Весь зал оживился, послышались тяжкие женские вздохи, и только теперь на многих лицах я заметил горестный отпечаток войны. Эта деревенька лежала вдали от фронтовых окопов, от грохота пушек и града бомб, но тень смерти уже витала над нею.

Мы ехали в Мадрид. Под вечер эшелон остановился на запасных путях возле маленькой, спрятавшейся под высокими эвкалиптами станции. Было душно. Солдаты, одетые в форму интербригад — стальные каски поверх беретов, — изнывали от жары. В тени эвкалиптов прятались крестьяне со своими осликами. Из плетеных корзин, висевших на спинах животных, выглядывали дыни, арбузы. Словно черные стволы пулеметов, торчали горлышки винных бутылей, закупоренные длинными пробками. Крестьяне были в заношенных штанах из бумазеи, в темных блузах, в соломенных или фетровых шляпах. Их лица, руки были желто-серы, как выжженная солнцем степь, и такие же морщинистые, как кисеты, которые они то и дело протягивали солдатам, предлагая скрутить цигарку.

— Vino rojo! — кричали они наперебой. — Vino bueno![14]

— Se vende las sandias y melones![15]

Пока Дик утолял жажду из винной бутылки одного крестьянина, я купил здоровенный арбуз, надеясь порадовать им Бориса Эндрупа. С тех пор как мы встретились с ним в городке Альманса, где нас обучали артиллерийской стрельбе, он стал хмурым, замкнутым, неразговорчивым. Перемена с ним произошла сразу после того, как я передал письмо Сподры. Оно чем-то взволновало его, но я так и не узнал причины, потому что Борис письма не показал и вообще не хотел говорить о нем. Наверное, там было что-то удручающее.

Взвалив на плечо арбуз, я подошел к Дику.

— На, выпей, — сказал он, протягивая консервную банку с красным вином. Оно было тепловатое, неприятно-кислое на вкус, но я выпил до дна.

— Нравится? — спросил крестьянин, и от улыбки его лицо стянуло в тысячу морщинок.

Не желая обидеть старика, я ответил:

— Очень. — И невольно сморщился.

— Угостим и Бориса, — сказал Дик, наполняя флягу. В последнее время у него такая мина, будто он лягушку проглотил. Что с ним?

Я не успел ответить, к нам подошел командир тяжелого артиллерийского дивизиона капитан Цветков. Этого человека все уважали — он был русский, из Советского Союза.

— Ребята, кто вам позволил покупать у крестьян вино? — спросил по-русски Цветков.

Фляга была уже наполнена, Дик завинтил пробку, подвесил ее к поясу.

— Что угодно от нас командиру? — вежливо осведомился Дик.

Я перевел вопрос капитана.

— А разве нельзя? — удивился Дик.

— Идемте в штаб, — сказал капитан, и мы пошли за ним.

Близился вечер, но солнце все еще палило. Широкоплечий, рослый Цветков медленно шел впереди. Неожиданно он остановился, снял фуражку с золотыми капитанскими нашивками, достал из кармана платок, вытер лицо и шею. Потом, повернувшись к нам, спросил:

— Какой батареи?

В нашем дивизионе было три батареи: польская, чешская и болгарская.

— Из третьей, болгарской, — ответил я.

— Как фамилия?

— Анатол Скулте.

— А национальность? — продолжал расспрашивать Цветков.

— Я — латыш, мой друг — шотландец.

— Шотландец? — удивился Цветков. — Я знаю, у нас в дивизионе тринадцать национальностей, но что среди них есть и шотландцы, об этом слышу впервые.

—