Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Скорее бы ночь! Сил больше нет, — жаловался Борис.

Мы лежали на полу в тесной монашеской келье, которую сами вычистили. Борис обливался потом, хотя был совершенно голый.

— Смотри, как бы тебя снова не пробрал ишиас, — предупредил я его.

Приступы этой болезни Борис испытал не раз еще в юности, когда помогал отцу в кузнице. С готовой подковой он бегал от раскаленного горна во двор — под навес, где на холодном ветру дожидались крестьянские клячи.

— Чего разлегся голый? Постели что-нибудь под себя. Смотри, как вспотел, а здесь сквозняк!

— Сил нет!

Я усмехнулся.

— Впервые такое от тебя слышу.

— Да что я — железный? В такой жаре сталь в бараний рог свернется, не то что человек. И все-таки доктора следует слушаться, — сказал он, нехотя поднимаясь с каменного пола и расстилая шерстяную плащ-накидку. — Ну вот, теперь можно поспать.

— А ночью что делал?

— Ночью думал.

— О чем?

— Все о том же, — ответил он уклончиво.

— О письме? — спросил я.

— Обо всем.

— Нехорошо, Борис! Зачем ты скрываешь от меня?

— Что скрываю?

— Не знаю. Что-то скрываешь. Расскажи мне, в чем дело?

Борис горько усмехнулся.

— Да что тут рассказывать! — Он достал из планшетки письмо Сподры и протянул его мне. — На, прочитай и все поймешь. Только дай честное слово, что никому не расскажешь.

— Клянусь! — сказал я, разворачивая письмо.

«Дорогой Борис!

У меня нет ни малейшего понятия, где ты и когда получишь это письмо. Хотелось, чтобы ты получил его по возможности скорее. Через неделю после твоего отъезда в Риге начались аресты. Большинство наших друзей сейчас в тюрьме. Между прочим, была арестована и Гита, но о ее судьбе ты, вероятно, узнаешь подробнее от Анатола. Она держалась замечательно, хотя потом ей пришлось полежать в больнице. Но самое неприятное заключается в том, что какой-то негодяй и провокатор, закравшийся в наши ряды (не знаю, кто он, но уверена, это его рук дело), решив развалить работу и перессорить всех нас, пустил слух, будто во всех провалах повинен ты и что, опасаясь разоблачения, ты поспешил уехать в Испанию. Я пыталась выяснить, кто пустил эту гнусную клевету. Но со мной прервали всякие отношения. Я осталась одна и совершенно подавлена всем этим. Посоветуй, Борис, что мне делать. Самое нелепое во всей этой провокации то, что тебя обвиняют, помимо прочего, в провале подпольной типографии и аресте Анатола Скулте. Говорят, это ты его выдал...»

— Какая чушь! — вырвалось у меня. — Ты ответил Сподре?

Уставившись в мрачные своды кельи, Борис молчал. Потом вырвал у меня из рук письмо, сунул обратно в планшетку.

— Так этого нельзя оставлять! — волновался я. — Нужно разоблачить провокатора. Напиши ей, что делать.

— Я и сам не знаю, что делать, — прошептал Борис. — В первый раз чувствую себя дураком. Это хорошо продуманная провокация. Оболгать человека, который далеко и потому не может защищаться, совсем не трудно. Сподра могла бы защитить меня, но с ней прервали отношения. Значит, и она ничем не поможет.

— А Седой? — спросил я.

— Я напишу ему, — мрачно ответил Борис.

— А ты сам не догадываешься, кто бы это мог быть? — спросил я.

— Ума не приложу. Скорей всего меня избрали козлом отпущения. Чтобы какой-то мерзавец, подосланный охранкой, мог пробраться в ядро нашей партии, мог подтачивать его изнутри. Что теперь делать? Анатол, подскажи, что делать?

Ничего путного я не мог придумать. Я был слишком неопытен в таких вопросах. Может, Борису срочно вернуться в Латвию и там, на месте, все выяснить, разоблачить провокатора, пока он не устроил новых провалов? Я сказал об этом Борису.

— Нет, возвращаться нельзя. Прежде чем я успею что-либо предпринять, меня арестуют. Не так это просто, Анатол.

— Тогда напиши Маше в Париж, — сказал я. — Расскажи ей обо всем. Она умная женщина. Напиши Седому, Сподре... Версия о моем аресте и провале подпольной типографии — все шито белыми нитками, это каждому ясно, стоит мало-мальски разобраться.

— Как сказать, — возразил Борис. — Тот негодяй, наверное, думал, что в Париже мы расстанемся. Не мог же он предвидеть, что и ты отправишься в Испанию и мы тут снова встретимся. А на расстоянии людей проще всего перессорить и уничтожить в одиночку. Понимаешь? Если бы я не поехал в Испанию и был сейчас в Риге, разве кто-нибудь посмел бы бросить мне в лицо такое обвинение?

— Тогда бы провокатор выбрал себе другую жертву, — сказал я.

— Возможно. А теперь... что теперь делать? Вдруг этот мерзавец попробует добиться, чтобы меня и тут, в Испании, объявили провокатором? Тогда остается одно — пулю в висок...

— С ума сошёл! — воскликнул я.

— А как бы ты поступил на моем месте?

— Я бы стал защищаться, бороться. Нужно разоблачить провокатора.

— Могу рассчитывать на тебя?

— Я всегда буду рядом с тобой, Борис. Тебе нужно поговорить с комиссаром. Попов человек бывалый, он подскажет, что нам делать. Только не мучай себя и не вешай головы.

Борис горько усмехнулся.

— Не вешай головы! Тебе легко говорить.

— Мне трудно говорить, но я говорю от души.

Борис с благодарностью посмотрел мне в глаза.

— А если я погибну? — Его голос дрогнул. — Я могу умереть, не смыв с себя позора...

— Ни один порядочный человек не поверит в это, — пытался я его успокоить. — Вот увидишь, скоро ты все выяснишь, и тот негодяй получит по заслугам. Мы поднимем тревогу, напишем Маше, Седому. Сообщим Жану Суруму в Валенсию. Поговорим с Поповым, Савичем, командиром дивизиона. Они все члены партии. Они сумеют помочь.

— А поверят они мне?

— Я буду свидетелем. Никто так не знает тебя, как я. Вместе росли, учились. Это ты мне открыл глаза. Если бы не ты, разве я был бы сейчас в Испании? Я тебе многим обязан. И потому не отказывайся от моей помощи. Поверь мне так же, как я когда-то поверил тебе. Вот увидишь, все уладится. Ложь недолго живет.

Борис Эндруп