Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— А почему он не пошел в английский батальон?

— Не захотел. По дороге подружились, остался с нами.

Голубые глаза Цветкова устало улыбнулись Дику. Светлые волосы спадали на потный лоб, и капитан то и дело отбрасывал их назад.

— И кто вы — артиллеристы? — снова спросил Цветков.

— Дик артиллерист, а я наблюдатель.

— Товарищ Эндруп тоже из Латвии?

— Да, мы друзья с ним. И он наблюдатель.

— Знаю, — сказал Цветков. — Из него со временем выйдет отличный стрелок. На ученье он стрелял лучше всех. А вы тоже стреляли?

— Самостоятельно пока не пробовал, — признался я. — Готовил данные для Бориса Эндрупа.

— Ничего, и у вас это дело пойдет, — сказал Цветков.

Мы шли вдоль ржавых рельсов запасного пути, на котором стоял наш эшелон: несколько вагонов с солдатами, открытые платформы с грузовиками, старомодными лафетами на огромных деревянных колесах, длинные, тяжелые стволы орудий, ящики со снарядами, с порохом, зеленые санитарные машины с красными крестами на крыше и по бокам, легковые автомобили, полевые кухни... Возле кухни болгарской батареи с винтовкой в руке стоял на посту Пендрик.

— Эй, куда вы? — крикнул он.

Мы не ответили, и он, вероятно, решил, что мы под арестом. Мы поднялись в первый вагон, прицепленный за тендером. В нем помещался штаб дивизиона, здесь же находились командиры всех трех батарей. Это был общий вагон без купе и спальных мест. Некоторые офицеры и штабисты спали прямо сидя. В этом вагоне было прохладней — окна с обеих сторон были открыты, тянуло сквозняком. Цветков подвел нас к командиру болгарской батареи лейтенанту Савичу, красивому болгарину лет тридцати, с черными, слегка вьющимися волосами, аккуратными усиками и орлиным носом. Рядом с ним сидел и комиссар батареи Попов — годами намного старше командира, обаятельный, сдержанный и тихий по натуре. На правом виске сквозь коротко стриженные волосы проглядывал длинный шрам. Со слов Бориса я знал, что комиссар Попов бывалый подпольщик. Во время восстания в сентябре двадцать третьего года конный жандарм чуть не снес ему саблей голову. Микола Савич и Попов были коммунисты, хорошо говорили по-русски — из Болгарии они эмигрировали в Советский Союз, оттуда прибыли в Испанию.

— Ваши ребята? — кивнув на нас, спросил капитан Цветков.

— Наши, — ответил Попов.

— Анатол Скулте и Дик, — добавил Савич.

— Что же они у вас по базару гуляют? — с легкой усмешкой спросил Цветков.

Арбуз в моих руках стал тяжелее гаубичного снаряда.

— Кто его знает, что это за крестьяне, — продолжал Цветков. — Может, переодетые шпионы, которые хотят узнать, куда и как вы едете. Помните, пятая колонна не дремлет. А вино, может быть, отравлено. Кто его знает!

— Пили вино? — спросил Попов.

— Немного, — ответил я и положил тяжелый арбуз на пол.

— Вино не отравлено, — вмешался Дик, снимая с пояса и протягивая комиссару флягу.

Комиссар отвел его руку.

— Спасибо, — сказал он с улыбкой. — Нельзя, товарищи. Ведь я предупреждал...

— Жара, пить хочется, — оправдывался Дик.

— Пейте воду, — сказал Савич. — Вода стоит дешевле, и мальчишки приносят ее прямо с ручья. А для кого арбуз? — обратился он ко мне.

— Ребятам, — ответил я.

— Ладно, идите и от базаров держитесь подальше, — сказал лейтенант Савич.

Я забрал арбуз, и мы поспешили в свой вагон. В дверях столкнулись с командиром дивизионного наблюдательного пункта Максимовым — долговязым, худым югославом, студентом-математиком Загребского университета. Это он в течение нескольких недель обучал меня с Борисом искусству управлять артиллерийским огнем. Парень он был покладистый, разносторонний, говорил на нескольких языках, но с виду, несмотря на военную форму, был и остался штатским с ног до головы.

— Братцы! — крикнул он, преграждая нам дорогу. — Я чую запах вина. Дайте попробовать.

Дик протянул ему флягу. Максимов пил жадно, большими глотками, и, если бы Дик силком не отнял у него флягу, в ней бы ничего не осталось. Потом Максимов вытащил из-за пояса финку и всадил ее в мой арбуз по самую рукоятку так, что арбуз раскололся надвое.

— Спасибо, братцы! — крикнул Максимов, подхватив одну половинку. — Вы ребята первый сорт. А теперь проваливайте, пока я все не съел и не выпил.

— Вино отравлено, — как бы между прочим заметил Дик. — Арбуз тоже.

— Кто сказал? — воскликнул Максимов.

— Командир дивизиона, — серьезно ответил я.

— Ничего, — отмахнулся Максимов и вонзил свои белые зубы в алую мякоть. А помолчав, добавил: — У меня желудок луженый, любая отрава нипочем.

Наполовину обобранные, мы вернулись к себе в вагон. Он был разбит на купе, сквозняка в нем не чувствовалось, духота стояла невыносимая. В нашем купе ехало семеро: мы с Диком, Борис Эндруп, Ян Церинь, Август Саука, весельчак Христо Добрин, болгарин Гечо, учитель из Бухареста. С Яном Церинем и Августом Саукой мы все это время держались вместе, а вот с Жаном Сурумом пришлось расстаться в Валенсии — его направили в распоряжение штаба разведки. Дика, Яна Цериня и Августа Сауку назначили в один орудийный расчет, а мы с Борисом Эндрупом, Христо Добриным и Каролем Гечуном прошли курсы артиллерийских разведчиков-наблюдателей.

— Vino rojo! — крикнул Дик, появляясь в купе с поднятой над головой флягой.

— Sandia roja! — стараясь перекричать Дика, воскликнул я и положил Борису на колени пол-арбуза.

Христо Добрин приготовился делить арбуз, но в этот момент завыла сирена. «Самолеты!» — крикнул кто-то за окном, и мы бросились из вагона. Только Борис, хмурый и мрачный, остался безучастно сидеть на том же месте. Арбуз скатился на пол, во все стороны разлетелись черные семена и куски алой мякоти.

Многие, как и мы, выскочили на полотно и озирались, куда бы укрыться. Впервые, приближаясь к фронту, нам приходилось прятаться от смерти.

Мы с Христо Добриным и Яном Церинем укрылись за огромными глыбами камня и оттуда наблюдали за небом. С запада, где повис на горизонте красный диск заходящего солнца, приближались три самолета.

— Может, наши, — прошептал я, с трудом переводя дыхание.

— Почему нам не дали зенитных пулеметов? — вслух размышлял Ян Церинь.

— Наверное, фронту нужны, — ответил Христо Добрин.

— Если попадут в вагон с боеприпасами — нам крышка, — сказал Ян Церинь шепотом, словно опасаясь,