Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Чего не спишь?

— Да так, — ответил я.

— Тоскуешь по дому?

— Немного, товарищ комиссар.

— Надо отдохнуть, — сказал он. — Начнем воевать, тогда будет некогда.

Я тихонько вылез из машины. Шофер принес воды. Мы с комиссаром сполоснули лица. Вода была холодная и хорошо освежала. Пока подъезжали последние машины, мы прошлись до моста. Глухо журча, обдавая прохладой, черная вода спешила в осажденный город.

— Как дела товарища Эндрупа? — вдруг спросил Попов.

— Ничего, — уклончиво ответил я.

— Он чем-то удручен? Или мне показалось?..

— Нет, вам не показалось, товарищ комиссар, — сказал я, вздохнув с облегчением и радуясь про себя, что Попов начал этот разговор. — Я все хотел поговорить с вами, но это длинная история.

Из командирской машины дали гудок — по машинам. Мы поспешили назад.

— Товарищ Скулте, при первой же возможности поговорим, — сказал комиссар, садясь в кабину. — Не забудьте!

Заревели моторы, я закутался в брезент и скоро крепко уснул...

Меня разбудил Борис.

— Вставай! Смотри, какая красота!

Я вскочил, протер глаза. По лесистой дороге мы спускались в долину. Занимался новый день. По ту сторону долины в жарком зареве чернел огромный выступ скалы, а над ним купались нежные легкие тучки. В прозрачных сумерках внизу смутно белел городок.

— Сан-Лоренсо, — сказал Борис.

Поднялись Гечун и Добрин.

— Приехали? — спросил Гечун, приглаживая помятые усики.

— Да, Сан-Лоренсо. А вон Эскориал! — воскликнул Добрин.

С каждым мгновением все больше раскрывалась почти неоглядная, неповторимая по своей красоте панорама. На склонах Гвадаррамы дремали белые домики с красными черепичными крышами, а над ними хмуро высился серый массивный замок — Эскориал. Своими скупыми оконцами в громаде каменных стен он скорее напоминал тюрьму, чем летнюю резиденцию короля.

На западе горы постепенно переходили в холмистую, поросшую лесом равнину. Но эти леса были мало похожи на своих северных собратьев — сочных, влажных, прохладных. Это была каменистая лесостепь с колючим, твердолистым кустарником, с низкими вечнозелеными каменными дубами, с разбросанными деревеньками, городишками, с обмелевшими в зной речушками, небольшими полями пшеницы, виноградниками, множеством колодцев, прорубленных в скалах для поливки огородов. И надо всем этим расправляло золотистые крылья утро, одевая в дымку неоглядные дали.

На первый взгляд ничто не говорило о том, что здесь идут кровопролитные бои, в которых ежедневно гибнут десятки тысяч солдат, что эти твердые, как сталь, дубы, эти гибкие лозы, эту опаленную солнцем землю изо дня в день рвут в клочья, секут и потрошат пули, снаряды, бомбы, сметая все живое, оказавшееся на пути. В тот ранний час все было тихо. И только санитарные машины, спешившие навстречу, походные кухни, после завтрака пробиравшиеся в тыл, обгонявшие нас машины с боеприпасами заставляли думать, что царство смерти уже недалеко. И вдруг на горизонте взметнулось к небу бурое облако пыли... Озаренное лучами солнца, оно стремительно росло в вышину, словно сказочное дерево, которое долго протомилось в подземелье и теперь рвалось на волю. Рядом с этим деревом из пыли поднялось второе, третье, четвертое, пятое — целый лес... Они вырастали в строгом порядке, словно посаженные чьей-то заботливой рукой. И тут же до нас донеслись оглушительные взрывы. Земля застонала, заревели горы, разнося по каменистым кручам гулкое эхо, будто мольбу о пощаде. Ветра не было, и причудливые деревья из пыли повисли в воздухе, постепенно расползаясь в коричневое облако, медленно оседая на выжженную степь, где уже свистели шальные пули и рыскала смерть.

Весь день, пока размещали орудия, шли воздушные бои. Истребители, делая неимоверные петли, старались уйти от преследования, а затем, заняв выгодную позицию, огнем своих пулеметов сбить противника. Под истребителями, словно стая акул в голубом небесном океане, проплывали бомбовозы, обрушивая смертоносный груз на опорные рубежи, позиции, склады... Горела черная, словно варом облитая степь. Красные языки пламени безжалостно слизывали деревья, кустарники, телефонные провода, забытые повозки — все, все, что попадалось на пути.

Мы с Борисом сидели под раскидистым дубом неподалеку от батареи, затаив дыхание, наблюдали за воздушной схваткой. Почти одновременно вспыхнуло и рассыпалось в воздухе несколько истребителей. Покачиваясь на ветру, вниз спускались парашютисты. Эти не успели еще коснуться земли, а в вышине уже появились новые парашютисты.

Мы так увлеклись этим зрелищем, что не заметили приближения фашистских бомбардировщиков. Видимо, их привлекли наши замаскированные наспех орудия. Бомбы легли в сотне-другой метров от батареи. Потом раздался страшный грохот, и я потерял сознание.

Опомнился в прохладном блиндаже, среди товарищей. Врач лил мне в рот из фляги кислое вино. Я пил его большими жадными глотками.

— Ну, — сказал он, — как самочувствие?

Я не ответил. В голове стоял звон, шея была точно каменная, руки не слушались.

— Контузия второй степени, — сказал врач, взглянув на Бориса. Он сидел рядом и ладонью потирал свой черный от копоти лоб. — А вы?

— Ерунда, — ответил Борис. — Голова трещит, и только.

Меня вынесли из блиндажа, положили на носилки и понесли к санитарной машине. Сквозь открытую дверцу машины я видел, как стелился по степи синеватый едкий дым. Подбежал связист и крикнул:

— Товарищ Эндруп, провода сгорели! Нужна новая линия к наблюдательному пункту.

— Черт побери! — выругался Борис. — Выстрела не успели сделать, а связь уже прервана.

Они ушли. Врач захлопнул дверцу, зарычал мотор, машина отъехала.

В прохладной монастырской келье Сан-Лоренсо, где разместился медпункт батареи, я скоро пришел в себя. На улице стояла невообразимая жара. Даже в окно было жутко выглянуть — слепило глаза, и казалось, что сухие стебли растений в этом пекле с треском ломаются. А толстые монастырские стены служили надежной защитой от зноя.

...На третий день, когда меня заехал навестить Борис, я уже настолько поправился, что мог самостоятельно одеться и ходить по келье.

— А степь все горит? — спросил я.

— Все, что могло, сгорело, и огонь затих, — сказал Борис. — Теперь у нас отличная связь, стреляем как боги. Штаб корпуса вынес благодарность за подавление фашистской батареи.

— Не хвалишься?

— И не думаю! — весело отозвался Борис. — Батарея была на каком-то кладбище. Стреляли по координатам. Пехота сообщила, что после пяти залпов батарея разлетелась вдребезги.

— Я сейчас же выпишусь и еду с тобой.

— Завтра у меня свободный день, — сказал Борис. — Давай побродим.

Я пришел к