Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Не рано ли? — сказал он. — Вы и голову как следует повернуть не можете.

— Ничего, разойдется.

— Признаться, у меня в отношении вас были иные планы.

— Можно узнать какие?

— Конечно, — добродушно ответил врач и, сняв офицерскую фуражку, положил ее на стол. — Видите ли, коллега, вы у нас в батарее единственный человек с медицинским образованием. Что бы вы сказали, если бы я взял вас к себе?

— Я бы сказал — нет!

Врач усмехнулся.

— И я сначала сказал командиру «нет!», но потом уговорили.

— Меня не уговорят.

Врач снова усмехнулся.

— Вас зовут Анатолом?

— Да, Анатол Скулте.

Он приветливо протянул мне руку.

— Мануэль Зоро. Будем друзьями. Не возражаете?

Я пожал его руку.

— На вашу дружбу я готов ответить тем же. А планам вашим буду сопротивляться. Я хочу воевать.

— Я тоже хочу воевать, — возразил Зоро. — Что поделаешь? У каждого свое место.

— Но у меня есть уважительная причина для отказа, — сказал я. — Мое незаконченное медицинское образование.

— У меня то же самое, — спокойно ответил Зоро. — Учился в Мадридском университете. Последний курс не закончил. Ничего, после войны доучимся.

— Если живы будем, — добавил я.

— Само собой, — с заметной грустью произнес Мануэль Зоро. — У меня жена осталась в Саламанке. Теперь там фашисты.

— У меня... — начал было я, но осекся и встал. — Товарищ Зоро, прошу меня выписать. Если вы действительно мне друг, пожалуйста, не говорите никому, что я изучал медицину.

— Об этом все знают, — ответил Зоро.

— Тогда не напоминайте лишний раз об этом.

— Хорошо, обещаю, — сказал он и тут же добавил: — Разумеется, до поры до времени.

Мы расстались друзьями. В приподнятом настроении я собрал свои вещи в келье — мы с Борисом решили ночевать на свежем воздухе в густом монастырском саду. Отыскав красивый уголок, поставили палатку.

Неподалеку от монастыря, припав всей тяжестью к земле, разлегся длинный, хмурый и серый замок со своими пристройками и воротами, башнями, часовнями и бассейнами.

— Искупаемся, — предложил Борис.

Кругом не видно было ни души. Мы разделись и бросились в воду. Она была теплая, зеленоватая, как вино. Мы ныряли и гонялись за золотыми рыбками, шнырявшими в бассейне. Самолеты фашистов снова бомбили долину, где скрывалась артиллерия республиканцев. Огромная каменная чаша, в которой мы плавали, содрогалась от взрывов. Из сада, наполненного запахом цветущих роз и магнолий, вспорхнула стая птиц и улетела в горы.

Появились наши истребители, и снова завязался яростный воздушный бой. Истребители кувыркались и кружились в вихре, издали напоминая пчелиный рой. Бомбовозы летали ниже, засыпая бомбами все, что им казалось подозрительным, даже отдельные крестьянские домики, где размещались штабы, командные пункты, склады, медчасти и кухни. И только Эскориал и Сан-Лоренсо, которые католической церковью почитались святынями, оставались нетронутыми, хоть там было больше объектов для бомбежки, чем где-либо в другом месте.

Когда затих воздушный бой, мы осмотрели Эскориал. Резиденция испанских королей, построенная Филиппом Вторым, с несоразмерно большими дворами, мрачными постройками, узкими проемами окон и темным гранитом стен, напоминала огромный склеп, в котором покоится прах некогда великой и безжалостной Испанской империи с награбленным ею золотом. Здесь все было, как прежде. И только с королевского двора, заставленного штабелями ящиков пороха и снарядов, то и дело выезжали нагруженные машины.

Часовые разрешили нам осмотреть дворцовую библиотеку. Борис с благоговением ходил вдоль стеллажей. Под высокими расписными сводами царила неземная тишина, веяло прохладой, пахло позеленевшими пергаментными и древними фолиантами.

— Пошли отсюда, Борис, — сказал я. — Здесь пахнет могилой.

— Здесь пахнет моей профессией, — ответил он.

— Разве ты могильщик?

Борис усмехнулся.

— А ты думаешь, наши снаряды мало народу на тот свет отправили?

— Я знаю — немало.

— Но я не потому загляделся в эти пожелтевшие, источенные временем тома. Меня взяла чертовская грусть о потерянной профессии. Разве ты, живодер, истязатель человеческого тела, можешь представить, какие ценности прошлого собраны здесь!

— Ну, сейчас ты начнешь воспевать прошлое! — сказал я.

— Нет, — сказал Борис, — я всегда ненавидел тех, кто, изучая прошлое, слеп к настоящему. Но и прошлое надо знать. Угадай, кто первым пробудил во мне интерес к Испании?

— Сервантес?

— Нет.

— Лопе де Вега?

— Не угадал.

— Мериме?

— Ошибаешься. Лорд Байрон.

— Байрон?

— Да. «Путешествие Чайльд Гарольда».

— Не читал.

— Тогда послушай!

— Звучит вполне современно, — заметил я.

Борис, не ответив, продолжал:

— У тебя отличная память, — сказал я.

— Да, но теперь мне многое хотелось бы забыть.

— С чего это вдруг?

— Сам знаешь.

У Бориса в самом деле была превосходная память. Топографию, тригонометрию, расчеты стрельбы — все, о чем раньше не имел ни малейшего представления, он освоил легко и быстро, будто играючи. Этот студент-недоучка, экс-сварщик трамвайных путей с первых же дней учений стал одним из лучших стрелков-наблюдателей.

Изо дня в день приглядываясь к Борису, я стал задумываться: в чем же его настоящее призвание? История, филология? Подполье? Война? И все больше приходил к убеждению, что его призвание — поле боя, что именно здесь, в Испании,