Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива
Из библиотеки мы перешли в картинную галерею монастыря Сан-Лоренсо, там любовались творениями Эль Греко, Тициана, Вейдена. В монастырском соборе Борис подолгу стоял перед фресками Джордано, так что мне с трудом удалось увести его оттуда. Мы опоздали к обеду и потому отправились прямым путем в монастырскую келарню, где хозяйничали повара трех батарей, и среди них наш Пендрик. Он встретил нас с распростертыми объятиями, тут же угостил тушенной в оливковом масле козлятиной и бобами.
— Ну, как воюем? — спросил меня Пендрик, не подозревая, что я три дня провалялся в медпункте в двух шагах от его кухни. Когда я сообщил ему об этом, он обиделся.
— Что же ты молчал? Я бы прислал тебе отличного вина. Нам немного выдали для штаба.
— Неужто не оставил про запас? — спросил Борис.
— Может, есть еще немножко.
Пендрик пошел проверить свои запасы, а мы с Борисом перемигнулись.
— Будет! — сказал я. — А то какой из него повар, если сам себе лакомый кусок не сумеет приберечь!
Скоро Пендрик вернулся с узкогорлым глиняным кувшином. В нем плескалась изрядная толика вина. Мы пили, как испанцы, подняв кувшин над головой, подставив рот под тонкую струю. Вино было прохладное, кислое и хорошо освежало. Правда, я еще не совсем освоил местную манеру пить, и потому часть жидкости попадала за воротник.
— Плохой из тебя выйдет стрелок, если даже струйкой вина в свой рот не попадешь, — смеялся Пендрик.
— Ничего, Пендрик, освоим.
— Ну, а как продвигаются наши вперед? — спросил Пендрик.
— Топчемся на месте, — ответил Борис. — И потому так много жертв с обеих сторон.
— Много жертв? — переспросил Пендрик.
— А ты думал, — ответил Борис.
Мне показалось, Пендрик теперь не жалел, что его приставили к кухне. Здесь было меньше бомбежек и вообще поспокойнее во всех отношениях. А кроме того, здесь ешь и пей сколько и когда угодно. За последнее время Пендрик заметно располнел, округлился. А чтобы в наших глазах поднять свой престиж, он важно заметил:
— Одного из поваров чешской батареи тоже ранило. Везли солдатам ужин, а фашистский самолет как раз обстреливал дорогу. Все попрятались в канаву, но одному-таки в плечо угодило.
— Бывает, — равнодушно произнес Борис.
— Как бы и за нас не взялись эти чертовы самолеты, — высказал опасение Пендрик, но Борис его успокоил:
— Тут бомбить не будут. Господь бог охраняет это место.
— Тьфу, не сглазить! — воскликнул Пендрик. — Уж если тут посыплются бомбы, тогда пиши пропало. Тогда одно останется — сматывать удочки...
На следующее утро, прихватив с собой бочонок вина, продукты, мы с Борисом, комиссаром Поповым и командиром дивизиона Цветковым в грузовике отправились на свой высотный наблюдательный пункт. Когда выехали из монастыря, солнце только-только поднималось над холмами Кастильского плоскогорья. Дорога не спеша карабкалась в гору. На ветвях магнолий, стряхнув с крыльев ночную росу, распевали птицы. Пробуждался и фронт: вдали затарахтели пулеметы, загрохотала тяжелая артиллерия. Мной овладело странное беспокойство. Но это был не страх, приказывающий учащенно биться сердцу и мурашкам бегать по спине. Во мне проснулось какое-то болезненное чувство ответственности и неверия в свои силы. Мелькнула даже мысль: не лучше ли было остаться у орудий вместе с Диком? Там гораздо проще, там требуется скорее сила и ловкость, чем смекалка и знания...
Мы поднялись на несколько сот метров. Там было прохладнее, воздух чище, а зелень сочная и густая. По сравнению с выжженной солнцем, спаленной фугасками темно-бурой степью эти места казались цветущим оазисом в знойной пустыне. В просветах зелени с высоты птичьего полета временами мелькал королевский замок, почивший, словно великан, на склоне Гвадаррамы, озаренный мягким утренним светом и потому казавшийся привлекательным. Глядя на него с высоты зеленых холмов, я понял, почему Филипп Второй построил свою резиденцию именно здесь. Едва ли в окрестностях Мадрида найдется другое столь благодатное, столь живописное место, где бы зной Кастильского плоскогорья сливался с прохладой Гвадаррамских гор, где бы сухая степь незаметно переходила в буйную растительность предгорий.
Дорога внезапно вильнула в лесистую долину, где укрывалась артиллерия республиканцев. Там разместился и наш дивизион. За долиной поднимался большой каменистый, поросший редколесьем пригорок, своим крутым склоном обращенный на юго-запад и таким образом укрывавший нашу артиллерию от вражеских наблюдателей. Пригорок соединился с горной цепью Гвадаррамы, у подножья которой мы остановились.
Выгрузив из машины мешки с продуктами, бочонок вина, мы по извилистой каменистой тропе отправились в горы. Внизу, в долине, были видны орудия. Их было много, по-моему, слишком много, чтобы противник не заметил их с воздуха. Кастильское плоскогорье постепенно отступало, скрывалось в синеватой дымке, а мы, порывисто дыша, взбирались все выше и выше. У меня за спиной плескался тяжелый бочонок, и я плелся, согнувшись в три погибели.
Наконец послышалось долгожданное слово «привал!». Я осторожно положил бочонок на землю и благодарно улыбнулся командиру дивизиона Цветкову.
— Жарко, — сказал он, снимая офицерскую фуражку и утирая лицо.
— Не устал? — спросил Попов.
— Нет, — соврал я. — А еще далеко?
Борис кинул на меня озабоченный взгляд.
— Далеко, — откровенно признался Попов.
— До высоты 1030, — добавил Цветков, — отсюда три километра.
— И все время по горам?
— Все время по горам.
Мы присели. Цветков отцепил от пояса флягу и предложил нам вина. В долине ухнула батарея. Мы видели вспышки огня и синеватые дымки.
— Наши, — ласково произнес Цветков. — Максимов с Савичем работают.
Снаряды со свистом проносились над нами. Борис достал бинокль и следил за попаданием. Один за другим раздались шесть взрывов. Борис вскрикнул:
— Танки! Стреляют по танкам. Кажется, попали!
Цветков выхватил у него бинокль.
— Да, по танкам, — подтвердил Цветков. — Один подбит, другие повернули обратно. Еще, ребята, еще раз! — кричал он, будто его могли услышать. — Еще раз, черти! Еще!
И действительно, орудия дали еще один залп.
Смерч песка, осколков и дыма густой завесой окутал в беспорядке отступавшие