Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс

Иду к большому озеру в начале Мейн-стрит, чтобы выкурить свою первую сигарету, и думаю, что нашел идеальное место, где меня никто не увидит, но тут замечаю старика с внуками, они кормят уток, и мне не хочется выглядеть каким-то поганцем с сигаретой перед этими милыми малышами, которые кормят уток, и потому я иду себе дальше. Всякий раз, когда мне кажется, что место подходящее, обязательно появляется кто-нибудь. Монток – городок курортный, людей полно: кто на пляж, кто на велосипеде катается, кто бегает трусцой, пойди найди укромный уголок. Не знаю, чего такой сыр-бор, но мне хочется быть одному.

Наконец, уже по дороге к «Здешним холмам», нахожу место среди скал. Там в стороне от Старого Монтокского шоссе полно мелких тропок, они прорезают кусты морской сливы, и есть такие участки, где кусты вырастают так высоко, что идешь будто по зеленому тоннелю, и он выводит прямо к краю утеса с видом на океан. Надо признать, место для первой сигареты что надо. Оглядываюсь по сторонам, вокруг никого, горизонт чист – ну вы поняли, – зажигаю сигарету и делаю первую затяжку.

Я знал, что мне не понравится, потому что не сосчитаешь сколько раз оказывался я в машине с мамой холодным зимним днем, и она курила, а все окна закрыты, потому что снаружи дубак, и я смерть как мечтал высунуть голову за свежим воздухом. Или и того хуже – когда папаша дружка моего Джимми вез нас домой из школы, а дождь лил стеной. Отец Джимми – не из тех, кто занимается с сыном чем бы то ни было, и не из тех, кто возит Джимми и друзей его куда бы то ни было, но, видимо, в тот день сделал исключение, поскольку погода будь здоров какая паршивая. Из тех грозовых ливней, когда ветер такой сильный, что просто знаешь наверняка: нескольких кленов не досчитаешься, а назавтра будешь кататься по округе и смотреть, где именно те деревья повалило, и надеяться, что какое-нибудь рухнуло на чей-нибудь дом или на машину. Короче, отец Джимми курит, как паровоз, и бычки тушит о торпеду в машине, и от сигаретных ожогов весь пластик поплавился. А затем, вместо того чтобы положить бычок в пепельницу, он просто бросает его на торпеду, а там уже и так сотни окурков. Думаю, вы представляете, что́ мой папа сказал бы, если б такое увидел.

Из-за всех этих старых окурков на приборной панели у отца Джимми в машине воняло хуже не бывает, даже летом с открытыми окнами. А теперь представьте себе этот духан в дождливый день, когда окна не откроешь, и добавьте к этому, что отец Джимми курит одну от другой, и получите самую густую табачную вонищу из всех, какие в жизни своей вдыхали. Чтобы было понятно, насколько дело плохо: в тот день на мне была моя зимняя шапка «Гигантов»[18], и с тех пор запах из нее так и не выветрился. Она воняла той поездкой всю зиму, даже после того как мама постирала ее больше пяти раз.

Я все это рассказываю потому, что, казалось бы, после такой поездки и после того, как запах бычков папаши Джимми, наверное, до сих пор у меня на шапке, я б ни за что не стал пробовать курить. Но я попробовал.

И вот закуриваю я свою первую сигарету и принимаю все позы крутого пацана, какие видел у брата. Держу сигарету так, как держат крутые парни на углу, закрывая в ладони. Пытаюсь свесить изо рта, как у Кита Ричардза[19], но дым через пару секунд выедает мне глаза. Потом изображаю, будто ору на какого-то типа и тычу в этого воображаемого чувака сигаретой, зажатой между большим и указательным пальцем. Наконец, наигравшись, сделал несколько затяжек. Отвратительно, потому что, если еще не пробовал курить, следует знать, что это ужасно дерет горло. В конце концов затушил я окурок о камень и щелчком отправил его с обрыва вниз. Щелчок у меня вышел, признаюсь, клевый, прямо как у того крутого парня в фильме «Уйти в отрыв»[20], когда он со злости швыряет сигарету со скал в водохранилище, после того как богатенький студент обставил его в заплыве. После своего броска со скал я отправляюсь обратно к кемпингу.

Пешком далековато, поэтому я снова ловлю попутку, и меня подбирает парень с длинными волосами и его девушка. Я залезаю на заднее сиденье, они спрашивают, сколько мне лет.

– В конце лета будет тринадцать, – говорю. – А вам сколько, ребята? – спрашиваю.

Она говорит:

– Мне девятнадцать, а ему двадцать.

Как раз столько было моим родителям, когда они поженились, но эти двое кажутся такими молодыми. Не похожи на людей, которые способны жениться и заводить детей. У него глаза стеклянные и на вид красные, а у нее красивые зеленые, ну очень зеленые, такие, что невозможно отвести взгляд. А еще она говорит очень медленно, когда не хихикает. А хихикают они оба то и дело. Она снова хихикает, когда он достает зажим для косяка и спрашивает, не хочу ли я улететь. Нет, говорю. Он говорит, клево. Она опять хихикает. Они переглядываются и снова смеются и выглядят счастливыми. В тот миг они напоминают мне фотографии из свадебного альбома моих родителей. Молодые смешные дети с огромными улыбками на лицах. Может, эти двое и вправду могли бы пожениться и завести детей.

Я уже примерно в миле от «Здешних холмов», и тут длинноволосый и его зеленоглазая решают остановиться у обочины, потому что он хочет показать мне дом, где живет писатель Э. Б. Уайт. Я слышал про Э. Б. Уайта, потому что он написал «Паутину Шарлотты», а про нее слышали все, даже если не читали в школе, потому что по ней сняли фильм. И правда, прямо там, на Старом Монтокском шоссе, стоит почтовый ящик с надписью «Э. Б. Уайт». Длинноволосый говорит, что мне бы почитать и другое его всякое, хотя я и про то, что читал «Паутину Шарлотты», даже не заикался.

Волосатик говорит:

– Он написал одну книжку, называется «Вот Нью-Йорк»[21], и, когда я ее