Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс
Накануне вечером, после того, как поставили палатки, мы вынесли на пляж стулья и одеяла, развели костер, нажарили сосисок, подпалили маршмеллоу и стали смотреть салют. В Монтоке на Четвертое июля устраивают большой праздник и запускают фейерверки с баржи в океане, это невероятно. Это всякий раз чуть ли не самая любимая ночь за все лето. Когда городской салют заканчивается, люди на пляже начинают запускать свои фейерверки, которые сравнения не выдерживают. Не понимаю, чего б не оставить их на завтра, потому что после большого представления они кажутся такими мелкими и невзрачными.
Вы, наверное, уже догадались, что папа не выносит тех, кто запускает свои фейерверки, поскольку именно из-за них мы каждое Четвертое и уезжаем из дому. Еще он терпеть не может, когда не убирают за собой, а если пройтись по пляжу утром после праздника, весь песок усыпан использованными римскими свечами, петардами и самоделками. Поэтому, пока мы гуляем, папа решает, что нужно собрать весь мусор, какой сможем уволочь, и оттащить его к металлическим мусорным бакам у дюн. Еще довольно рано, мусоровозы на пляж не приезжали, а потому все урны набиты под завязку и из них все вываливается, в основном – пустые бутылки из-под пива и коробки от пиццы. Папу такое просто выводит из себя: люди оставляют на пляже использованные фейерверки, швыряют банки и коробки прямо на песок, хотя отчетливо видно, что урна битком, и можно без всякого труда дойти до больших баков в углу парковки, рядом с туалетами.
– Неужели они и правда такие ленивые? Уж так трудно протащить свое дерьмо еще пятьдесят футов до баков? – спрашивает он.
Я киваю, потому что нет у меня настроения выслушивать очередную мораль про лень, это любимый предмет отцова гундежа. Всякий раз, когда приношу плохую оценку, или не суечусь на баскетбольной площадке, или не складываю грязные носки в бельевую корзину, или оставляю свои грязные тарелки на столе, он мне заряжает одно и то же.
– Хочешь знать тайный ингредиент в рецепте прорухи? Лень. И у тебя ее мешками грузи, пацан! – Вот поэтому я держу рот на замке и подбираю римские свечи.
Ему ясно, что у меня что-то на уме, и эдак смотрит на меня. И мне ясно, что этот взгляд значит – он значит: «Ты чего такой кислый?»
Я и говорю:
– Что?
– Что там тебя ест? – спрашивает он.
И я знаю, почему он спрашивает. Потому что я молчу, а если я молчу, он знает, что у меня, значит, что-то на уме, поскольку обычно язык у меня как помело. Но очень боюсь сказать ему, о чем думаю, а потому опять вру и говорю, что устал. Он кивает, и мы идем дальше, но он, кажется, знает, о чем я хочу поговорить.
Я хочу поговорить о маме. Хочу спросить у него, почему они не смеются вместе, как бывало раньше, и почему она с виду все время такая грустная, и как так получилось, что они больше не танцуют в кухне под Фрэнка Синатру, и как было бы весело, если б она в этой поездке была с нами. Но такое у папы не спросишь.
Видали б вы их свадебный альбом – ни за что бы не подумали, что они вообще способны ссориться или даже перестать танцевать, такие они там милые несуразные дети, и, судя по широченным улыбкам на всех фотографиях, вместе они быть обожали.
И он опять у меня спрашивает:
– Точно все в порядке?
И я опять киваю и варежку не разеваю и подбираю еще несколько жестянок от «Райнголда»[15] и несу их к мусорным бакам на парковке.
* * *
В тот же день после обеда мы с Томми отправляемся к Старому Монтокскому шоссе, чтоб на попутке доехать до городка. Собственно, ловить машину Томми предоставляет мне, поскольку я мелкий пацан, и меня подберут охотнее. Сам же он прячется в камышах у обочины. Не знаю, что собирается делать, если остановится какая-нибудь старушка на двухместном автомобильчике, но тормозит дядька на пикапе и машет мне, чтобы я полезал в кузов. Похоже, не возражает, когда Томми запрыгивает следом за мной. В городке Томми сразу смывается добывать пиво, а я какое-то время просто слоняюсь просто так, потому что делать особо нечего. Стоит жаркий летний день, воздух липкий, и все либо на пляже, либо торчат у бассейнов возле мотельчиков вдоль главной улицы. Я поэтому иду в «Деревню пиццы», беру кусок и газировку «Виноградная Уэлча», она мне нравится больше, чем даже «Доктор Перец»[16], и сажусь обедать на скамейке у входа.
Через дорогу от пиццерии есть грошовая сувенирная лавка, куда мы каждое лето заходим купить маме подарок. Мы дарили ей полотенца из Монтока, снежные шары, пепельницы, крошечные маяки, игрушечных акул и кружку с надписью «Монток, конец», потому что Монток – самый последний город на самом конце Лонг-Айленда. В прошлом году мы купили ей футболку с надписью «У меня в кедах песок из Монтока». Пусть она сюда никогда не ездит, ту футболку обожает и всегда надевает по субботам, когда прибирается в доме и слушает Фрэнка.
И вот я сижу, ем пиццу, и она вообще-то довольно вкусная, хоть папа и говорит, что восточнее Куинз-Уиллидж приличную пиццу не найдешь, как вдруг женщина рядом со мной роняет на тротуар сигарету. Незажженная, видно выпала из пачки, ну я поднимаю и протягиваю ей, но она говорит:
– Спасибо, милый, оставь себе.
Ну я и оставляю.
Захожу обратно в пиццерию скинуть в мусорку свою тарелку и банку из-под газировки, потому как я, в отличие от «той шпаны, что загадила весь пляж прошлой ночью», не ленивый, цапаю со стойки бесплатную книжечку спичек, потому что уже решил: ту сигарету, что дала мне женщина, я выкурю. Кое-кто из моих друзей уже пробовал курить, а некоторые в моем