Крошка Цорес - Андрей Донатович Синявский
Я ей доходил до солнечного сплетения, до пуговицы на жакете, и то – встав на носки. Но это меня не смутило. Когда нам весело, а я был в бодром, приподнятом настроении от близкой встречи с мамой, с братом, мы делаемся беспечными.
– К Лихошерсту! Пятый этаж!
– А кто вы ему будете?
Форменный допрос.
– Родственник я. Понимаете? – брат! Мама тут у меня бабушкой работает, няней при ихней двойне. Может, видали?..
Паспорт затребовать она всё же постеснялась. А то вышел бы диссонанс. Иди объясняй: почему я Синявский?.. Взлетаю в лифте. Звоню. За панелью, вместо звонка, раздается приятная музыка, как при входе в эрмитаж. Там ждут вас пальмы и ласки пэри. Большая площадка на этаже, смотрю, вся в шашечку, – на одного съемщика. Цветок в горшочке на витом железном подсвечнике. Недостает водоема с павлином. Впрочем, и водоем, и павлин, вполне правдоподобно, скрывались внутри за́мка. Еще раз, бестрепетно, нажимаю кнопку: поет…
Открывает мама, в стареньком нашем китайском халатике со львами, и, не успел я ее поздравить с днем ангела, идет ко мне по площадке, тихонько притворив за собою высокую дубовую дверь. Без улыбки и без кровинки в лице, мама шла на меня, то ли желая обнять, то ли предупредить о чем-то срочном втайне от хозяев. В ее глазах стоял ужас, будто она видит призрак.
– Уходи! уходи! Сейчас же, не теряя минуты времени! – шептала она, растопырив крылья японского своего кимоно, подобно клушке, идущей на ястреба, защищающей цыплят. – Зачем пришел? Пожалей… Прикончил четырех? Хватит с тебя. Не тронь пятого. Последнего! Не губи малюток!..
Мама надвигалась, а я отступал, медленно, со ступеньки на ступеньку, приникнув ребром к перилам, пока, под палящим ее взглядом, не сверзился вниз, в бездну, полпролета за прыжок, и не очнулся через час уже у себя дома…
– 6 –
Собака при моем появлении и не подумала шевельнуться. Знает кошка, чье сало съела. Ну иди сюда, предательница! – другого тебе названия нет. Изменница! Приживалка! Позорное животное, отталкивающее клыками дружественную руку…
Никакого отклика. Сидит себе в темноте, в углу на кухне, и прислушивается ко мне, ко всякому моему движению и дыханию.
А я-то перед ней распинался! Собаки, восклицал, честнее людей и ничего не таят за спиной, не в силах таить. Они даны не в службу и не в дружбу людям, а в знак назидания. Собака нравственный образец и положительный герой, которого я опознал и привлек в литературу – единственный раз за всю мою недобрую жизнь. Бери, говорил, пример с собаки…
И не почесалась. Молчит, как сыч, у себя под столом, и чего-то ждет. Где-то она мне явно не доверяла. Или унюхала смерть, ходившую за мной по пятам? Читала в душе? Предчувствовала будущее?..
– Уймись! Не преувеличивай собаку! – сказал я себе в ободрение. – Не уподобляйся. Это плохо кончается – ты же знаешь…
Здесь же, не включая огня, ощупью, открыл черный ход – во двор, на помойку, откуда она приволоклась однажды. Сама, никто не звал. Взревел не своим голосом:
– Пошла прочь, бестия! Путь открыт! Ищи себе другое пристанище. Беги от греха, пока не поздно. Уйди от беды, собака…
Нет, я ее не выгонял. Я выпустил подлую тварь на волю: пускай живет…
С черного хода дохнуло свежим воздухом. Холодом. Осенью. Талым снегом. Так я ни разу с ней и не погулял… Исчезла она или нет – во тьме не разглядеть. Скорее всего, исчезла, испарилась, как тать в ночи, неслышно и бесследно, поджав хвост, не оглядываясь, – в ночь, откуда пришла, в дождь, к чорту, лишь бы от меня подальше…
Я скинул ботинки каким-то брезгливым движением ноги и только потом пальто. Потряс башкой, выбивая одурь, так что застучали зубы. Прокрался бочком в уборную и осторожно помочился в знакомом направлении. Выпил воды. Любой завиток в нашем доме я помнил и определял наугад. Ноги промокли, а лоб и щеки горели, и я не мог согласовать поначалу – тепло мне или холодно. Казалось, пот закипает в корнях волос. И, не сговариваясь, – озноб…
Не сбежала бы собака, потянулась бы уютно, зевнула, ткнулась бы слюнявой пастью, мокрым носом в распростертую ладонь, и я бы улегся, без разговоров, около нее, требухой. Кости просились. Спина постанывала улечься тут же, рядом с собакой, на кухонном полу, не откладывая в долгий ящик. Прижаться бы лбом к пластиковой поверхности: ты тоже – мать-материя, неотделимая от сына, пускай и химикат!.. И та же собака положит голову на твою плоскую ногу…
Хорошо лежать на полу и ни о чем не думать. А то, бывало, пристроишь локоток поудобнее, приладишь к подбородку немного под углом, свободно расправишь конечности, обопрешься о тот локоток, так уже и барин. И снова ночь будет полна бумаги и огня. Рассеянных по полу, до потолка, исчерна-белых листков…
В ушах – колокола. Но это гудел холодильник, подаренный дядей Володей. Работает, как нанятый. Никто его не просит, никто о нем не заботится, а он всё равно работает, с четкостью краснофлотца, изо всех сил. Я вдруг почувствовал жалость и уважение к холодильнику. Вот с кого берите положительный пример – с холодильника! Уж он-то не подведет, не обманет…
Электричества, однако, я так и не включал – по причине тараканов. С маминого отъезда их расплодилось у плиты… Боже ты мой! Какая все-таки жизнь кипит рядом с нами. Невидимая, безобидная жизнь, собачья и тараканья, тем более удивительная, что она от нас не зависит и как бы удалена в пространстве, хотя и связана вместе. Куда бы они делись без нас?! Мы их, конечно, периодически казним, но тем не менее поддерживаем сам факт существования таракана. Невольно кормим, обогреваем. Выйдешь ночью поставить чайник, а их высыпало передовыми отрядами, сверкая латами, касками… Зачем они собрались? На митинг? На диспут? И ретируются беззвучно при лампочке куда-то по углам, будто и нет их, едва ты ступишь на кухню…
Или тараканы чувствуют на себе пристальный взгляд писателя – при одном инстинктивном движении смахнуть со стены и прихлопнуть? При одной лишь мысли – прыгают и разбегаются! Но
Ознакомительная версия. Доступно 16 из 81 стр.