Крошка Цорес - Андрей Донатович Синявский

Я понимаю: то, что я пишу и говорю, – безумие. Но какая-то ненормальность вкралась в действительность. Вывихнутость какая-то. Живешь и всего боишься. Сидеть бы мне, думаю, тихим сумасшедшим на своей сумасшедшей койке и беззвучно смеяться…

Ведь бывают же совпадения! Хочу помочь слепому старику перейти улицу, беру под руку с осторожностью, а он, как нарочно, падает и ломает палку, либо разбивает очки, и сам же первый на меня с претензией. Зачем связался? Не лучше ли обойти слепого стороной, пока не поздно?.. Милостыню подашь нищенке, и немедленно твоя доброта переполняет чашу терпения скучающего на углу постового, и тот волочет бродяжку на изъятие денежных ценностей, по указу о борьбе с попрошайничеством и тунеядством.

Бывало, отчаявшись, я пробовал для проверки совершать дурные поступки. Как-то, помню, мимоходом пнул ногой валявшегося на тротуаре пьяницу. И вы знаете – ничего, пронесло. Встал, качаясь, и уплыл восвояси, будто так и надо, даже не заругавшись. И кто-то из народа одобрил и поддержал смелое начинание. Давно пора! Пускай не засирают столицу на глазах у дипломатов. А потом, товарищ, ты избавил бедолагу от верного ограбления при спанье на мостовой. И, может быть, от воспаления почек…

Меня все эти доводы слабо утешали. Ведь еще не известно, куда пойдет и чем кончит поднятый твоим пинком человек. Да и зло в чистом виде нас не интересует, не радует. Зло лишь побочный продукт чаемого нами добра…

С перетыку я начал курить. И курил так много, что мои легкие под рентгеном, наверное, скоро сделались похожими на мое черное пальто. С другой стороны, по традиции, решил завести собаку. Просто взять и приютить какую-нибудь заблудшую к нам на помойку овцу. Бывают же экземпляры! Мне верилось, она скрасит мои воспоминания…

Собака, по-моему, ближе к людям, сравнительно с другими животными. Уже по одному тому, что чувствует юмор. Ни кошки, ни лошади на такое не способны. Одна собака, если ее рассмотреть, обмахивается хвостом, ровно опахалом. Сквозь слезы, но смеется. Видите – на боку, на полу: вильнула! Значит, ей что-то привиделось, пригрезилось. Значит, она сочинительница, она писательница, собачка, как все, как мы с вами. Повизгивает во сне. Всхлипывает. Всем тяжело – и мне, и зверю. “Зверь” – для нее, применительно к собаке, – женского рода. При ней, при звере, я как-то встряхиваюсь и приподнимаюсь на ноги, – с такими большими и торчащими врозь ушами. Большими и подвижными, как крылья бабочки.

А если, зададимся вопросом, она досталась от отца? Сама нашла? По запаху? И приперлась на помойку. По наследству. Не стареет. Собака Врага Народа обязана в конце концов дождаться хозяина… И я уже предвкушал, как опустошенным стариком, лет за шестьдесят, свистну ее пройтись поздно ночью, перед сном, размышляя про себя, что в общем-то всё кончено, подведено и одно остается – это вывести собаку и пройтись немного по охладевшим переулкам. Замерла и смотрит, на четырех ногах, как я на своих на двоих еле-еле плетусь. Сверкнула зрачками, ждет. Благодарна, что, сняв шинель с вешалки, я вышел с ней и пошел. Маленькая, а всё понимает… Ветер. Освобождение. Дождик накрапывает. Лужи под ногами, булыжник. А мы идем и идем – я и собака: пейзаж…

Или, представляю, – весна, и собака забрюхатит. Неопытная, молодая еще, и полезет на руки от страха, на разобранную постель. И мне самому боязно: никогда не принимал. Но она дрожит, прижимается с доверием, просит, а щенята как поползут, как поползут из брюха, один за другим. Я ее глажу, уговариваю: “не бойся! давай-давай, работай! ты со мною!..” А они всё вываливаются и вываливаются, как из мешка, привязанные на какой-то веревочке, мокренькие, голые, и я с трудом припоминаю: “пуповина”, “ножницы”. Нашариваю, начинаю перерезать, и она мне помогает зубами, скуля, опоражниваясь пятым, то ли шестым и окончательным кульком. И я думаю, принимая щенят у моей собаки: точно так же, вы увидите, мы будем умирать, выбрасываясь из себя, дрожа и обмирая от страха. И сам Господь Бог в то мгновение, когда мы станем карабкаться, приютит нас на кровати. Скажет: “давай-давай! не бойся! ничего не бойся!..” И погладит – на кровати…

Я пишу о собаке вместо того, чтобы писать о самом себе. Но так – невиннее. Собака, восклицаю, ты отныне отвечаешь за меня! Ты одна, собака! И я был псом при моих братьях. Служил, прятался, лгал – ничего не помогло…

Собака – разговаривала. Я дал ей кусочек сахара. Взяла. Схрумкала, облизнулась. Хотел погладить, потрепать по ушам в рассуждении, какую достойную кличку ей сочинить, и вдруг она – впилась… Не то чтобы очень больно, но с нескрываемой яростью, что было вдвойне обиднее. Тем более что я не боюсь и не презираю собак. Если бы я отдернулся, испугался. Так нет – протянул руку… Дура!

– Ладно, – сказал я, перевязывая палец. – Дали сахар, а ты – кусаться? Живи, как хочешь, на кухне. Тебе же хуже. Можешь ко мне теперь и близко не подходить!

В ответ она показала зубы. Мелкие, как показывает покойник в гробу. А что если, пронеслось в голове, проклятая собака что-то знает? Что если она чует, с кем имеет дело? Распознала? Воспользовалась? Не суйся, повторяю себе, с добрыми намерениями. Живи один, как учила мама. Когда ты только-только к кому-нибудь приближаешься, исполненный признательности и всего самого хорошего и светлого, что в тебе еще остается, то помни, что ты несешь. Мы отделены стеклянной стенкой от смерти. Спросите закоренелых убийц, если мне не верите. И большая часть преступлений, вам скажут, совершается не со зла, вне замысла, но так уж получилось по стечению обстоятельств. Нежелательно. Без усилий. Так тонок череп встречного человека. Еще прозрачнее висок. Ударь, и ты узнаешь. Это станет проклятием для тебя. Ты спохватишься: “не хотел!” А! ты не хотел? Тогда зачем приблизился, зачем прикоснулся к стеклу, отделяющему нас от действительности? Авель, Авель! где брат твой, Каин?..

Поставьте человеку преграду, и он ее перейдет. Что за блажь, какого рожна в день маминых именин я отправился без звонка в резиденцию дяди Володи? Думал поздравить с Ангелом, искупить вину. А ее драгоценного сына могу и не беспокоить. Мне было главное с мамой повидаться. Извиниться за дерзости, перемолвиться, в конце концов, словом…

Тот возле кино, в Доме Правительства, занимал пятый этаж. Министр, а то и выше берите. Сатрап!