Никто, кроме нас… - Сергей Станиславович Говорухин

Потом он сидел на старой шпале и заваривал чай в алюминиевой кружке над маленьким костерком. Он уже был расконвоирован и дожидался освобождения.

Это была все та же тупиковая железнодорожная ветка, где я начинал грузчиком винзавода. Нас будто приковали к этому месту, и я подумал, что в этом присутствует беспощадная символика моей прошлой жизни.

Я подсел на шпалу:

— Чифирь?

— Купеческий. — Он протянул мне кружку с кусочком пиленого сахара.

Я сделал обжигающий вязкий глоток, и тогда он спросил:

— Что будет дальше?

— Дальше… — протянул я, пытаясь выиграть время, предупредить его, но это было невозможно — ему предстояло повторить мою жизнь, мои ошибки один в один. — Через два месяца ты освободишься…

— Это я знаю. Дальше…

— Ты неприкаян, — нерешительно произнес я, — везде тебе будет трудно ужиться. Ты будешь менять города, работу. Где-то уйдешь сам, где-то вспомнят твое прошлое… Ты будишь ходить мотористом на каботажных судах Белого моря и писать.

— Я буду писать? — удивился он.

— Будешь. Ты поступишь в литературный институт и закончишь его. Но это ничего не изменит в твоей судьбе.

— Совсем?

— Совсем. Ты женишься, и эти три года, пожалуй, окажутся самыми бессмысленными в твоей жизни. У тебя достанет сил развестись, но и это не принесет тебе облегчения.

— Это скверно, — сказал он.

— Скверно, — согласился я.

— Продолжай, — попросил он.

— Что продолжать… Ты уедешь в Москву: скитаться по коммунальным квартирам, скандалить с соседями, работать не там, где хотелось бы, получать регулярные отказы из редакций…

— Что-нибудь хорошее будет в моей жизни? — перебил он.

— Будет, — уверенно сказал я. — В твоей жизни будут очень счастливые дни. Но их будет так мало.

— А кто сказал, что хорошего должно быть много, — отвернулся он.

Я промолчал. Как-то надо было объяснить, что произойдет с ним дальше.

— Знаешь, как бы тебе… Одним словом, произойдут очень серьезные перемены и то, о чем ты сейчас мечтаешь как о несбыточном, станет реальностью. Ты станешь президентом культурной ассоциации.

— Что это? — изумленно спросил он.

— Это… Как бы тебе объяснить… Это такая организация, которая финансирует театры, кино и многое другое…

— Не может быть!

— Может. Хотя поверить в это действительно трудно.

— А знаешь, — покраснел он, — я часто думаю: вдруг мне придет большое наследство, бывает же такое, и я построю свой театр и дом для актеров. И чтоб ни на кого непохоже. У тебя, конечно, есть театр?

— Конечно, — соврал я.

Я и забыл про театр, хотя когда-то создавал фирму ради него.

— И как? — оживился он.

— Трудно сказать. Мы только открылись, — глупо врал я.

— У тебя все получится, — убежденно сказал он. — Не может не получиться.

И тут меня прорвало. Я понял, что вот-вот проснусь и уже никогда не вернусь, не переживу с ним все от начала до конца.

— Послушай, — заторопился я, — я не знаю, что будет дальше со мной, я знаю все, что будет с тобой. Тебе будет трудно, но ты будешь счастлив. Счастлив сейчас. Я завидую тебе.

Он встал, скинул с плеч прожженный, с выведенным хлоркой номером на груди бушлат и протянул мне:

— Оставайся.

Я потянулся к бушлату, но уже раздавался в моей квартире другой и третий телефонный звонок — меня настойчиво звали из будущего…

Звонили из префектуры. Вежливо пожелали «доброго утра» и предложили к одиннадцати приехать за ордером.

— За ордером? — переспросил я.

Меня как отрезало ото сна, от той, теперь казалось, несостоявшейся жизни. Ордер! Это было больше, чем орден, это была удача.

Здание в центре. Зачем оно мне, подумалось на секунду. Я даже не знаю, как им распорядиться. Выбить свой профиль и написать «Здесь жил и работал я». Я и добивался-то его больше из спортивного интереса — получится, не получится. Получилось.

Нужно вставать, но можно немного и поваляться. Я взял со столика сигарету и закурил в постели.

В плохой литературе все отрицательные персонажи курят длинные красивые сигареты «Мальборо». Такую же закурил и я, но, вопреки всему, отрицательным персонажем себя не почувствовал.

Нужно вставать. Я встал, прошел в душ. По пути зацепил рукой висевшие на стене перчатки и оставил в давнем налете пыли черную лаконичную полосу.

Когда-то, невзирая на уговоры моего старого, наивного, как слеза, тренера Филиппыча, я недотянул до мастера спорта. Надоело подставлять голову под жесткие удары противников — я всегда придавал ей принципиальное значение.

— Жизнь — ежедневное насилие над собой, — любил повторять Филиппыч. — А для твоей головы хорошая встряска. Мозги не застоятся.

Но я недотянул.

Теперь мне было обидно. Если когда-нибудь в монографии обо мне появились бы скупые строчки: «… был мастером спорта по боксу» — я бы не возражал. Это придало бы излишнюю мужественность моему кропотливому восхождению.

Из зеркала на меня смотрело нечто лысеющее, седеющее, с опавшими мышцами и легким наплывом жирка по бокам.

«Вернуться, что-ли, к Филиппычу…»

Но те плотные слои атмосферы, в которые я постепенно пробивался, позволяли себе коротать досуг исключительно в большом теннисе, куда помимо воли был втянут и я, уже третью неделю, как попка, стуча мячиком о деревянную стенку. Спорт этот давил на меня своей сытостью, великосветкостью, и, презирая себя, я с каждым днем все ожесточеннее колотил о стенку.

Я сотворил себе нежную, розовую, как закат, яичницу с помидорами, заварил крепкий чай, вымыл посуду. Я любил и умел делать и то и другое — в этом действии еще теплились остатки моей независимости, моего пошатнувшегося «я».

Днем я заехал в издательство, где уже больше года должна была выйти моя первая книжка. Книжка была ничтожно мала — сто с небольшим страниц, но издание все откладывалось и откладывалось, и сегодня я твердо решил, что еду в последний раз.

Я давно не заказывал пропуска, одаривая дежурного вахтера роскошно-глянцевой визиткой и ощущая на себе подчеркнутую любезность его взгляда.

— Хорошо, что вы появились, Боря, — встретила меня Наташа, — готова верстка вашей книги.

Наташа начинала со мной год назад, выстраивала мучительно дававшиеся фразы, и эта книжка была нашим общим ребенком.

Она протянула мне пачку типографских листков:

— Посмотрите, может, будут правки.

— Нет. — Час, ожидаемый столько лет, наступил — вряд ли я что-нибудь соображал сейчас. — Я все равно ничего не пойму.

— А ваш последний рассказ я не включила, он… — Наташа отвернулась. — В вас оборвалась какая-то струна, Боря…

Я увидел гитару с пронзительно лопнувшей, повисшей струной. Их оставалось всего пять