Никто, кроме нас… - Сергей Станиславович Говорухин

Мама мыла раму. Мыла, мыла — кончилось мыло. Грязная рама — где же ты, мама?

Кто-то тронул меня за плечо. Было утро.

— Борис… — услышал я.

Я заснул под светом настольной лампы, уронив голову на «маму, мывшую раму». Ее-то она, в конце концов, и увидела.

— Борис! — в невероятном изломе сошлись ее брови.

— Послушай, — растягивая слова, медленно произнес я, — если бы ты знала, как люто я завидую инженеру Щукину из «Двенадцати стульев» — его Эллочка-людоедка пользовалась в обиходе почти двадцатью словами.

Я мерил шагами узкий коридор фирмы. Проходили сотрудники, здоровались, обменивались бумагами. Закладывали программы компьютерщики, считали экономисты. Влажная тряпка уборщицы коснулась моих ботинок. Работал раскрученный, хорошо отлаженный механизм. И мое присутствие ничего не меняло здесь.

Когда я вошел, Фикс лежал на моей постели. Снисходительно поприветствовав меня взмахом хвоста, он спрыгнул на пол, прошел в коридор и подвинул лапой ошейник.

А она ушла. Навсегда. В этом красноречиво убеждало отсутствие ее чемоданов.

На улице я снял Фикса с поводка:

— Пасись.

Он тут же пропал из виду.

Отчего мне так грустно? Я будто увидел себя сверху наезжающей камерой: одного, пронизанного ветром, в огромном колодце двора.

Сначала я услышал всхлип, затем кто-то взвизгнул, завыл, пронзительно взывая о помощи. Я побежал.

Подмяв под себя, навалившись каменной грудью, Фикс рвал Пушка, сомкнув на его затылке страшные челюсти.

— Фикс! — закричал я. — Назад, Фикс!

Он не слышал. Ни меня, ни захлебывающегося визга Пушка. Работали двадцать атмосфер.

И тогда я ударил. Носком тупого ботинка под его мощные бедра. Он разомкнул челюсти, перевернулся в воздухе и пружинисто пал на передние лапы.

Сейчас он прыгнет — понял я. И замер в ожидании прыжка. Прыгай — я успею отскочить в сторону и размозжить тебе череп.

— Прыгай!

Он целился мне в глотку.

— Прыгай! — кричал я — меня била истерика. — Прыгай, сволочь!

… он скинул с плеч прожженный, с выведенным хлоркой номером на груди бушлат и протянул мне:

— Оставайся…

Я потянулся к бушлату и вот уже шел в длинной колонне этапируемых с тощим сидором за плечами. Я оглянулся, колонна сбилась, кто-то толкнул меня, но я успел стянуть черную лагерную шапку и помахать ему на прощание. Еще я успел улыбнуться…

1991 г.

Сергею Ильичу тридцать два. Можно называть его просто Сережей, но все называют его Сергеем Ильичом. Так будем звать его и мы.

Сергей Ильич — обыкновенный гражданин. Не писатель, не кандидат наук, не моряк торгового флота… Сергей Ильич — распространитель театральных билетов.

Распространять билеты с каждым днем становится все труднее и труднее, но служба дает Сергею Ильичу много свободного времени, а городским транспортом он никогда не пользуется.

Из записных книжек Сергея Ильича

Большинство людей полагают, что сетка на окне служит для защиты от комаров, мух и прочей твари. Думал так и я, пока сетка на моем окне не порвалась окончательно. И вот постепенно мусор, попадающийся под руку, я стал выбрасывать в окно…

Всем нам, обремененным интеллигентностью, один шаг до внутреннего запустения, хамства обыкновенного…

Шаг этот — сетка на нашем окне.

Возраст определяется не количеством прожитых лет, а качеством жизненного опыта и мудростью выводов, сделанных на основании этого опыта.

Ворох написанного: наброски, сюжеты, рассказы, незаконченные повести, стихи, наконец. Сколько долгих лет. И ничего.

Художник должен быть услышан, прочувствован. Я даже не увиден. Так кто я? Писатель или распространитель билетов? Я-то кем себя ощущаю?..

Как гармонично все было в Пушкине. Все окружающее звучало: имение в Михайловском, няня Арина Родионовна, друзья Чаадаев, Пущин, убийца Дантес. И осень у него была не где-нибудь — в Болдино. Болдинская осень.

И у меня осень. На улице Шиногина. Был в нашем городе такой общественный деятель.

Шиногинская осень… Да я и не Пушкин.

Рок, что ли, висит над Россией. Не дает она добраться до сердца своего. Все прогрессивное губится. Если талантлив — затравлен, посажен, убит. Цифры роковые.

Случались и в России реформаторы, но не прижились — начинания их по миру пустили.

Ждет она: мессию ли, народ другой… А нам всем, ныне живущим, мужества исполненным — вечная слава!

Живи, пока способен отвечать за свои поступки и не быть обременительным для других.

Одно из тяжких преступлений большевизма: паспортный режим, невозможность соединения близких по крови и духу людей.

Живет он в Вязьме, а его старинный единственный друг в Москве. Надо бы им вместе — на кого еще положиться, но: переезды, прописки, разрешения, обмены неравноценные, браки фиктивные… И звонят они не часто (в Вязьме с телефонами не очень), и встречаются раз в год с оказией — пьют и плачут на вокзале, и пишут все реже и реже, и забывают, наконец.

Окружают себя совсем другими — похуже, поненадежнее, но все же рядом — сорок минут на метро…

Хорошего было мало в моей жизни. За что и благодарен. Не оставляет меня та собака, сбитая на мостовой. Рыжая.

Рыжих убивают чаще, может, потому, что ни на кого не похожи. Жила себе собака, бежала по своим собачьим делам, и вот убита.

Я в этом месте улицу перейти не смог. Шел долго, думал о той собаке. Кто она мне, рыжая?

Между людьми хорошими и собаками много общего: преданные, умные, беззащитные… Давят их беспощадно.

Спросят с тебя.

Есть у меня город, милый моему сердцу, люди неторопливые, основательные, поскрипывающие полы веранды, антоновка в старом саду, ночи за письменном столом, вечное перо…

Чего я жду? Да ничего уже. В этом залог моего покоя.

Какой запах везли автобусы моего детства? Длинные, с большими колесами, того еще года выпуска.

В автобусах стоял сырой запах ранней осени, переспелых яблок, выпитой водки. Остывали мокрые пальто, велись неторопливые разговоры, открыты были лица…

Лишь теперь в автобусах, раздираемых дрязгами и нетерпимостью, я понял — то был запах Времени.

Две ночи под окнами многоэтажки пел соловей. А на третью улетел неуслышанным.

Как опаздывает за мыслью рука, держащая перо. Помните, бумага отражает лишь малую часть наших возможностей. Остальное — в глубинах миросозерцания.

Молодость — окаянная штука. Сулит горы золотые, а становимся обыкновенными обывателями: пьем пиво жарким воскресным днем, говорим о футболе, работе, ругаем правительство…

— Да, ты стихи писал, что ли…

Да, писал, писал! И вы писали, знаю, писали же…

Мы писали стихи, мы глядели в Наполеоны.