Оставь надежду - Наталья Александровна Веселова
– Что?! Что?! Что?! – мечась вокруг, повторяла Маша до тех пор, когда, еле переведя дыхание и справившись с собой, Марина Петровна ответила срывающимся шепотом:
– Я не могла… Не узнать… Это она… Ленка Мишанина… С курса… Контральто… Регентует[5]! Господи, а я-то, я, я, я… – и она безумно, некрасиво, по-звериному зарыдала.
Потому Маша и знала, что ее мама умерла оттого, что вскрылась страшная душевная немощь, которую она всю жизнь пыталась лечить забвением, но забвение – это не тот пластырь, что исцеляет сквозные раны души, – а тело просто отказало, не смогло больше трудиться, имея внутри смертельно уязвленную душу…
Два года прожила Маша Туманова в совершенном одиночестве, стараясь найти успокоение в любимой, сознательно выбранной работе в школе и, хотя работа не очень задавалась у Маши, особенно в старших классах (с младшими было спокойнее: у них страх учительский еще не уступил место подростковому безобразному самоутверждению), у нее была теперь трепетная тайна ожидания, и эту тайну Маша холила и кормила мечтами о том светлом дне, которого ждала. А год назад она открыла в себе еще и неожиданный счастливый талант: однажды ночью вдруг написалась, как выплеснулась, замечательная сказка для детей, и с тех пор сказки такие одна за другой заполняли толстую тетрадку, имевшую свое почетное место в верхнем ящике стола и свою личную ручку – особую, старую, питаемую чернилами и с золотым пером, умыкнутую мамой у сестры при торжественном бегстве из отчего дома. Сказки Маша долго никому не показывала – до нынешней весны, и теперь, радуясь мимоходом, что хоть рисунок на обойчиках не приходится подгонять, она клеила и клеила красивую бледно-зеленую с золотом бумагу на свои неровные, кое-как заляпанные шпатлевкой стены и пыталась сложить в уме новую сказку, какую-нибудь совершенно особую, подходящую к сегодняшнему долгожданному дню. Но сказка не складывалась: вместо обычных в таких случаях прозрачных, но наполненных цветным движением видений, перед ней все вставало лицо того мальчика из 11 «б», Жени Афанасьева, которому поставила она, учительница литературы, вполне заслуженную тройку за выпускное сочинение, испортив ему тем самым в мечтах им уже полученный бестроечный аттестат. Незаметно мысли Маши сбились с так и не сложенной сказки на этого проблемного Женю: она все пыталась сладить со своей совестью, решив, наконец, определенно, что поступила единственно правильным образом. Маша твердо знала: нельзя допускать себе ни единого послабления, делать первый шаг в сторону с торной тропинки, проложенной совестью, пусть даже прельстившись мнимым доброделаньем. «Давайте допустим как исключение!» – хором убеждали ее директриса с завучем, и так легко было сказать: «Ну что ж, допустим. Мальчик способный, с будущим. Ну, не дается ему литература, не любит читать. Но не портить же ему жизнь из-за этого!». И не отворачивалась бы теперь от нее в коридоре надутая директриса, не цедила бы презрительное «Подумаешь, какая цаца!» оскорбленная завуч… А вот не смогла Маша. И мальчика ей было жалко, и в положение коллег она вполне входила – в мыслях – а не пошла против собственной скрупулезной и мнительной совести. Но, поставив все-таки законную тройку, совесть свою, оказывается, нимало не успокоила: она, как медведица, разбуженная зимой в берлоге, все копошилась, тяжко ухала, отравляя Маше день ее великой радости.
«Вот что, – решила Маша, слезая с табуретки и плюхая кисть в обляпанный таз с клеем. – Пора делать перерыв. Сейчас надо себя как-то приводить в порядок для выпускного, а закончу после, когда жара спадет. Потом мебель расставлять, тюль стирать… Ничего, и вечер, и ночь впереди, спать-то мне сегодня все равно не придется… А что касается Афанасьева… Что же. Тут куда ни кинь – все клин. Расскажу на исповеди – и баста».
Но какая-то настырная заноза относительно Афанасьева в голове все равно оставалась. Немножко поднапрягшись, Маша сумела все-таки докопаться, что это – воспоминание о его последней возмутительной выходке, когда разъяренный юнец подкараулил ее одну в учительской и учинил то, что, вероятно, называл «выяснением отношений». Афанасьев неправдоподобно нагрубил ей и даже пожелал насильственной смерти, но до того бросил учительнице странную, исполненную тумана фразу. Маша прекрасно помнила ее и инстинктивно знала, что его слова должны были содержать в себе какое-то особо болезненное оскорбление, но смысла его она, увы, не поняла. Пересказать ругательство кому-нибудь из коллег и попросить разъяснить Маша сочла неудобным, побоявшись, проявив дремучее невежество, в очередной раз стать притчей во языцех. Всю последнюю неделю она мысленно перебирала в уме кандидатов, способных и растолковать ей таинственный шифр, и одновременно умеющих держать язык за зубами. И только сейчас на нее нашло изумительное озарение: «Да Эмилию я спрошу! Как раньше-то не догадалась!».
Эмилия Цезаревна и была тем человеком, которому этой весной Маша решилась показать свою любимую сказку. После зимних каникул Маша как-то прослышала краем уха, что при их школе начала действовать некая "Студия молодого русского слова" для старшеклассников, а ведет ее самая что ни на есть настоящая профессиональная поэтесса. Маша обрадовалась было, но та же молва очень быстро донесла до нее фамилию поэтессы – Бригман, и столь же басурманское имя-отчество – Эмилия Цезаревна. Идти знакомиться сразу же расхотелось, и очень легко оказалось этого избежать: студия собиралась как раз в четверг – законный Машин выходной, закамуфлированный под «методический день». Не раз потом пришлось Маше с горечью вспомнить, как она даже успела поплакаться батюшке, убежденному русофилу и юдофобу:
– До чего дошли уже – совсем не стесняются! «Молодое русское слово» – и Бригман! Хоть бы псевдоним взяла, чтоб так в глаза не бросалось!
И скорбно качал белой мудрой головой духовник:
– А им и надо, чтоб бросалось, именно чтоб бросалось,