Оставь надежду - Наталья Александровна Веселова
Тому же батюшке нынешней весною Маше пришлось покаяться в своем поспешалом злоязычии: ей все-таки выпал нежданный случай познакомиться с заочно очерненной Бригманшей.
В тот четверг давали зарплату; Маша могла бы получить ее и в пятницу, но премудрые обстоятельства сложились так, что в четверг ей уже не на что было позавтракать. Пришлось, истратив последние монетки на метро, ехать в неурочный день на работу, причем, еще и прогуляться пешком два изрядных расстояния: от дома до метро по узкой дорожке меж окраинных домишек и от метро до школы – вдоль нескончаемой улицы, по которой обычно она незаметно пролетала в маршрутке. Канцелярия оказалась запертой на ключ, где искать секретаря, по совместительству кассира, она догадывалась и брезгливо предпочитала не соваться в этот сочившийся ядом гадюшник. Поэтому ей оставалось только торчать, оправдывая свое школьное прозвище, непосредственно под дверью, чтоб запорхнувшую на минутку и выпорхнувшую обратно секретаршу еще и не проворонить. Точно в таком же положении рядом томилась молодая, ненавязчиво элегантная женщина в бархатном болотного цвета плаще, уже определенная Машей как родительница. В бесцельной тоске озиравшейся Маше женщина показалась очень милой: добродушное славянское лицо с чуть раскосыми, но огромными и яркими глазами, высокими точеными скулами и изящным носиком; несколько властная, но уж очень породистая посадка головы, даже на вид казавшиеся мягкими белые руки, явно не знакомые с унизительным физическим трудом, – все это производило настолько благоприятное впечатление, что Маша не приняла близко к сердцу то, что длинные волосы у женщины аккуратно завиты, что требует ежедневного кропотливого труда, что лицо и руки явно пользуются многочасовым вниманием хозяйки, а в ушах и на пальцах камушки сверкают так, что даже в темном коридоре с коричневыми стенами, даже такому неискушенному человеку как Маша, становилось пронзительно ясно, что это именно бриллианты.
Как и подавляющее большинство людей, с утра до ночи снашивающих свое тело и отупляющих душу на тяжелой работе, продолжая оставаться при этом бедняками, Маша инстинктивно недолюбливала не просто богатых – пусть и редко, но достаток все же можно добыть упорным трудом! – а богатых и праздных. Более негативных чувств к ним Маша по-христиански не испытывала, однако заповеданную любовь тоже взрастить не могла. Но странное дело! Хотя эта незнакомая женщина явно принадлежала как раз к ним, трутням, и при этом весь ее вид и повадка громко заявляли о благополучии и массе свободного времени, она вызывала искреннюю симпатию у Маши. Тем, как дружески вскидывала иногда глаза, чуть дрогнув при этом краешком безупречных губ; особенной статью независимого человека – но не купленной независимостью, а внутренней, врожденной и оттого неотчуждаемой. Женщине казалось лет тридцать на вид, ее красота как раз стояла в последнем расцвете настоящей молодости – и умела не быть при этом вызывающей, не задевая и не вызывая зависть. Рядом с ней Маша вдруг забыла про свой, вернее мамин, серый плащ пятнадцатилетней давности, донашиваемый даже не из-за нищеты, а потому что Маша стеснялась покупать что-то необязательное для себя лично, когда видела вокруг столько примеров невозможности приобрести и насущное…
Пришли директриса с секретаршей, и Маша, занятая всегда и всем приятным процессом получения денег, про интересную женщину мгновенно позабыла и рефлекторно обернулась лишь тогда, когда услышала позади голос директора:
– Так я на вас рассчитываю, Эмилия Цезаревна? – и убедилась, что вопрос был адресован именно ее товарке по недавнему ожиданию, как раз мило кивнувшей:
– Конечно, как договорились.
Не дав Маше времени для обдумывания, директриса подозвала ее мановением руки и вновь обратилась к женщине:
– А вот, кстати, и учитель литературы. Можете и с ней переговорить… Мариванна, это Эмилия Цезаревна, которая ведет наш литкружок.
– Студию, – кротко поправила та и, вежливо-бесцеремонно отсекая директрису от дальнейшей беседы, заулыбалась Маше: – Ага, вот и вы, неуловимый учитель литературы, с которым мне надлежит работать в тесном контакте. И который, как мне уже, конечно, доложили, от меня откровенно бегает.
– Бегаю?! Д-доложили?!.. – запунцовела застигнутая Маша. – У меня просто – выходной… А так я – здесь… Всегда… Просто сегодня я здесь… по делу.
Женщина перевела взгляд с Маши на стол секретарши, где та отсчитывала купюры.
– Дело-конечно-важное-дело-конечно-нужное… – скороговоркой пропела она. – Но, если вы его закончили, то давайте все обсудим снаружи.
Маша кивнула, последовала за Эмилией, и они направились рядышком по коридору к выходу.
– Если я могу вам чем-то помочь… – вежливо предложила Маша, с тоской думая о том, что если помощи у нее действительно потребуют, то может статься, после проверки всех тетрадей ей придется еще что-то делать для другого – ночью.
– Ой, да не надо, что я – зверь, что ли? – доверительно глянула Эмилия. – Я еще – при вашей-то нагрузке! – на вас что-то вешать стану! Речь шла о выступлении студии со стихами на выпускном вечере. Сама справлюсь, делов-то…
– Спасибо! – искренне ответила Маша. – У меня действительно свободного времени не так много… А что… – решилась она, боясь, однако, уронить свое учительское достоинство, проявив восторженный интерес к жителям Парнаса. – Вы, говорят, известная поэтесса? Извините, но я как-то никогда…
Эмилия чуть заметно фыркнула:
– Естественно, никогда. Вы бы в жизни не стали читать стихов поэта с таким именем. По вам, извините, видно.
Маша не знала, куда глаза девать, и зачем-то промямлила, понимая, что ей ни за что не выдержать такого эффектно безразличного тона в щекотливых вопросах:
– А вы, простите, из обрусевших немцев, наверное?
– Да какие там немцы! – махнула рукой Эмилия. – И вовсе не про немцев вы думаете, а про евреев…все так, – (Маше захотелось провалиться сквозь землю, потому что думала, она, конечно, именно про них). – Но я русская! Русская, понимаете! Русская, в России родилась, по-русски воспитана и люблю Родину. Ну не виновата я, что имечко мне досталось от папочки-англичанина, который потом ноги сделал. А от меня народ православный как от чумы шарахается. Даже иным священникам в церкви объяснять приходится… – на одном дыхании выпалила поэтесса.
«Неужели – в церковь ходит? Такая… красивая – и в церковь?» – пришла вдруг Маше странная и прямо-таки неприличная мысль. Но она кое-что вспомнила:
– Ну