Свадебные люди - Элисон Эспач
Но через несколько недель, в марте, мир закрылся, и они вообще ничего не делали. Сидели в доме. Преподавали через компьютеры. Много смотрели в окна. Она слишком много плакала, он слишком много пил. Иногда она боялась, что он её бросит. Иногда ей самой хотелось уйти. Но, представляя, как уходит, она всегда видела мужа, умоляющего остаться. Он опускался на колени, прижимался лицом к её бёдрам, цеплялся за неё, как ребёнок. «Пожалуйста, Фиби, — говорил он в её фантазии. — Пожалуйста. Ты мне нужна». Потом объяснял, во всём, до мелочей, как она ему нужна и как нужна детям. И она оставалась. Каждый раз, представляя, как уходит от мужа, она в конце концов оставалась. Это была фантазия, в которой существовали дети, а детям она всегда была нужна. Ей приходилось представлять уход лишь затем, чтобы представить, как остаётся. Приходилось видеть себя в дверях, а мужа — кричащим: «Нет, Фиби, нет!» — словно она собака. И она совершенно не понимала, почему в своей фантазии хочет, чтобы с ней обращались именно так.
— Ну, как день прошёл? — спросил Мэтт.
Был август, вечер перед началом осеннего семестра. Их последний совместный ужин, но Фиби ещё этого не знала. Может, и Мэтт ещё не знал. Может, за тем ужином он всё ещё решал. Может, ответь она что-нибудь поинтереснее, что-нибудь, кроме «Хорошо», — он бы остался.
— Хорошо! — сказал он. — Хорошо. Сегодня писала?
— Немного.
В то утро Фиби очень старалась писать. Летние каникулы заканчивались, а предъявить ей было нечего. Поэтому она поставила кофе, приготовила компьютер, закрыла жалюзи и выставила на стол стакан с виски на два пальца и одну сигарету — будущую награду за дописанную страницу. А потом дописала и медленно выпила виски, а сигарету зажгла, но не курила. Ей просто нравился запах, нравилось держать её между пальцами, и начинало казаться, что в кабинете она сидит не ради того, чтобы писать, а чтобы пить и изображать, будто курит.
Мэтт вышел из кабинета, хлопнула дверь, и она погасила сигарету. Наконец поняла, что имел в виду научный руководитель, когда говорил: «Не смешивай хорошие привычки с дурными». Когда много лет назад Боб это сказал, привычки у неё были только хорошие. Она через день пробегала пять километров, пила имбирные шоты в соседнем кафе, всегда стирала по воскресеньям, составляла программу курсов в июне, пока лето не ускользнуло, — и всего этого хорошего ей всегда хватало. Это и было средоточием её жизни. Дом. Студенты. Исследования. Муж — её осязаемая привязь к этому миру со дня их знакомства. А теперь, задавая друг другу вопросы, они даже не могли встретиться глазами.
— Ты сегодня курила в кабинете? — спросил Мэтт.
— Нет, — сказала она, и формально это не было ложью. Но Мэтт не понял. Мэтт сказал, что чувствует запах дыма, сказал, что это вредно для её организма, — и, по иронии, ей захотелось курить. Годами она только и думала, что бы такого поместить в своё тело, чтобы сделать из него суперматку, и ей надоело. Да пошло оно, моё тело, подумала она, но не сказала.
— А у тебя как прошёл день? — спросила она, чувствуя себя одной из ужасных героинь стихотворения Т. С. Элиота.
Что мне теперь делать? Что мне делать? Выбегу как есть на улицу, пойду с распущенными волосами, вот так. Что нам делать завтра? Что нам вообще когда-нибудь делать?
И всё же, когда в тот же вечер Мэтт ушёл от неё, это стало настоящей неожиданностью. Ничто ещё не потрясало её так сильно. Он делал всё, что всегда делал перед сном. Снял ремень, свернул кольцом. Принял душ, надел ту старую дрянную футболку, в которой ходил только дома. Но потом надел джинсы, продел ремень и собрал сумку. «Я люблю Мию», — всё повторял он, а она не очень-то верила. В её фантазии всё было не так.
Но это была не её фантазия. Это была его фантазия, и Фиби не знала, как она устроена. Она только смотрела на него, ждала, что он выпустит сумку из рук, но он не выпускал.
Глава 3
Лампы с золотыми кистями в «Бурных двадцатых» вызывают у Фиби желание выпить раньше положенного. Смешно, что она всё ещё так думает, всё ещё пытается устанавливать себе правила вроде «сейчас пить не следует», когда через несколько часов собирается покончить с собой.
Она наливает полный бокал немецкого шоколадного вина. Не станет она тратить последние часы на этой планете на тревоги. И так слишком долго тревожилась: что пить, где отдыхать, что надеть, что сказать, что возбуждает сильнее — cum или come. И какой в этом был смысл? Какая разница, как она это написала? Муж всё равно ушёл.
Фиби отпивает вина. Раздвигает портьеры — тяжёлые, сине-зелёные, достойные королевы или кинозвезды. При желании ими можно отгородиться от всего света на земле, но Фиби хочет увидеть океан. Она никогда прежде не бывала у океана. Большинство людей этот факт ужасал, а мужа очаровывал. Когда-то ему нравилось, что Фиби не мечется по свету, подчиняясь необходимости испытать всё на свете.
Но Фиби считала неправильным уйти из мира, так и не увидев океана, — так же, как считала неправильным, что Мэтт заговорил о разводе по зуму, находясь в тридцати милях от неё. Следовало ему хоть в последний раз вернуться из дома Мии и вспомнить, каким красивым был их мир. Наличники, которые он красил собственноручно. Но когда он попросил развода, шёл пятый месяц пандемии, и он сказал, что вернуться не может. Мэтт, Мия и её ребёнок уже образовали общий «пузырь» самоизоляции. Он сидел перед полкой с парижскими безделушками Мии так, словно они принадлежали ему, и говорил: «Мне так жаль». И: «Ты в порядке?» И: «Пожалуйста, скажи, что ты в порядке».
Фиби ставит на тумбочку обезболивающее для кота. Смотрит на раскинувшийся перед ней океан. Сверху вода кажется спокойной. Ровной и надёжной, как ковёр, — словно она ничего не знает о том, что будет дальше. От океана