Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
Два часа
Пер. А. Косс
У меня уже не было никаких особых причин вспоминать про все это, и, хотя мне нравилось заниматься писательством время от времени и кое-кто из друзей хвалил мои стихи и рассказы, мне случалось порою спрашивать себя, стоит ли описывать воспоминания детства, заслуживают ли они того, не рождаются ли из простодушной склонности верить, что былое становится более истинным, если изложить его словами и тем самым закрепить привычным (для меня) способом, чтобы были всегда при мне, как галстуки в платяном шкафу или тело Фелисы ночью: то, что было, чего нельзя пережить сызнова, но что становится куда ближе к тебе, словно воспоминание уже само по себе открывает путь в третье измерение, в некую сопредельность, почти всегда горькую, но такую желанную. Сам не знаю толком почему, но я без конца возвращался к воспоминаниям, позабытым другими, — теми, кто давно научился забывать, чтобы не тащиться по жизни с таким грузом времени на плечах. Я был уверен, что среди моих друзей лишь немногие вспоминают товарищей своих детских лет так, как я вспоминаю Доро, хотя, когда я писал о Доро, побуждали меня к тому воспоминания совсем не о нем — он был только поводом, а вспоминалась-то мне его старшая сестра Сара в ту пору, когда мы играли в саду или рисовали в гостиной в доме Доро.
Мы были так неразлучны в ту пору, когда ходили в шестой класс, двенадцати-тринадцатилетние, что я не мог ощущать себя самим собою, если бы писал о Доро в отдельности от себя, не мог воспринимать себя просто как человека, склонившегося над листом бумаги и пишущего о Доро. Представить себе Доро значило одновременно и представить себе самого себя, Доро и тут же Анибаль; и я не мог бы вспомнить ничего о Доро, если бы не чувствовал в то же время, что Анибаль тоже был тут в тот миг, что именно Анибаль дал ногой по мячу — и разбил стекло в доме Доро однажды летом под вечер (до чего страшно стало, до чего хотелось спрятаться либо не сознаваться), а тут вышла Сара, сказала: «Сущие разбойники» — и велела играть на пустыре за углом. И вспоминался Банфилд, ясное дело, потому что все происходило в Банфилде, ни Доро, ни Анибаль не могли бы вообразить себя живущими в другом месте — только в Банфилде, где дома и пустыри были в ту пору больше, чем весь остальной мир.
Особенное место, Банфилд, со своими немощеными улицами и Южным вокзалом, со своими пустошами, где летом в пору сиесты полно было пестрых кузнечиков, Банфилд, ночью жавшийся, словно бы в страхе, к немногочисленным угловым фонарям, вокруг каждого светильника — ореол из летучих насекомых, от которых рябило в глазах; и время от времени слышался свист конных стражей порядка. Дом Анибаля и дом Доро так близко один от другого, что улица для обоих была словно бы еще одним коридором, чем-то, что связывало их друг с другом постоянно, днем и ночью — и когда они играли в футбол на пустыре в жаркую пору сиесты, и когда стояли вечером под угловым фонарем, глядели, как собираются в кружок жабы, чтобы полакомиться насекомыми, которые кружат вокруг желтого огня, пока, охмелев, не свалятся вниз. И лето, всегда лето, пора каникул, свобода, обретаемая в играх, время, принадлежащее им полностью и безраздельно — ни расписания, ни звонка, зовущего в класс, — запахом лета пропитан горячий воздух, послеполуденный и вечерний, запахом лета пропитана кожа лица, в испарине после победы, или поражения, или драки, беготни, хохота, а иногда и плача, но они оба всегда вместе, всегда свободны, властвуют над своим миром: мячи, воздушные змеи, угловые фонари, улицы.
Воспоминаний о Саре у него осталось не много, но каждое было словно витраж в ту пору, когда солнце в зените и синие, красные, зеленые блики пробивают полутьму с такой силой, что режет в глазах; иногда Анибаль видел живее всего белокурые волосы, они падали ей на плечи, словно лаская, и Анибалю хотелось ощутить их ласку у себя на щеке; иногда живее всего ему виделась белизна ее кожи, кожа белая-пребелая, потому что Сара почти не бывала на солнце, вечно занятая работой по дому: мать болеет, Доро каждый раз возвращается домой перепачканный, коленки исцарапаны, тенниски все в грязи. В ту пору Анибаль не знал толком, сколько Саре лет, знал только, что она уже сеньорита, молоденькая сестра его приятеля, а тот еще больше становился ребенком, когда она разговаривала с ним, гладила по голове, перед тем как послать купить что-то либо попросить, чтобы не шумели так во дворе. Анибаль здоровался с нею застенчиво, протягивал руку, и Сара пожимала ему руку доброжелательно, почти не глядя, но воспринимая его словно вторую половину Доро, почти ежедневно являвшуюся к ним читать или играть. В пять часов она звала их угоститься кофе с молоком и с печеньем либо за столиком во дворе, либо в темноватой гостиной; Анибаль видел мать Доро раза два-три: сидя в кресле на колесиках, она мягко говорила им свое «привет, ребятки», свое «остерегайтесь автомобилей»», хотя в Банфилде автомобилей так мало; и они улыбались, не сомневаясь в своей увертливости, в своей неуязвимости —