Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
…Нынешнее утро для Лизы началось с нового, непривычного ощущения. Пробудилась она оттого, что невидимая волна предчувствия накрыла ее с головой и наполнила душу густой и терпкой радостью. Сперва чувство казалось мало определенным, но с каждой минутой оно оформлялось все яснее. Лизе хотелось как можно скорее выскочить на улицу из своего заточения, ведь она знала наверняка, что где-то там, за домашними стенами, ее ожидает счастье…
Утренняя конференция затянулась. Раиса Петровна зачитывала по бумажке очередной циркуляр, касающийся больничных порядков, — свежее новшество, от которого, как водится, будут страдать и пациенты и персонал. На особо значимых местах заведующая наклоняла голову и оглядывала собравшихся исподлобья, второй подбородок ее складывался во множество валиков, и Лизе становилось смешно. Доктор Васенька, мечтающий о бутылочке пива, подобострастно тряс головой, доктор Иван Павлович угрюмо смотрел под стол.
— Конференция окончена, — подытожила Раиса, — а вы, Елизавета Дмитриевна, вместо того чтобы улыбаться, поторопились бы лучше к новому больному. Тяжелый, кстати говоря, пациент. Так что постарайтесь без ваших штучек. Поменьше разговоров — побольше нейролептиков. Все, — и швырнула Лизе через стол тоненькую историю болезни.
«Вербицкий Леонид Алексеевич, сорок пять лет. Профессия — художник. Диагноз — депрессивное состояние» — прочла Лиза на титульном листе.
— Томочка, пригласите, пожалуйста, Вербицкого, — обратилась она к медсестре, плотненькой, как туго набитый мешочек, блондиночке.
— Ой, Елизавета Дмитриевна, он не пойдет. Он вообще никуда не ходит — ни в столовую, ни гулять, только сидит весь день в кресле. Там — в холле. Вы, может, сами к нему подойдете, а я всех больных по палатам разведу, так что вам никто не помешает. — И Томочка заспешила в отделение, потешно подпрыгивая при каждом следующем шаге, а Лиза никак не могла собраться, чтобы приступить к беседе с больным. Безотчетная тревога колотилась в груди пойманной птицей, будто сама судьба ожидала ее в полутемном холле, а не пациент Вербицкий — депрессивный художник сорока пяти лет.
В холле было холодно. Знобкий мартовский ветер просачивался сквозь щели незаклеенных рам и гулял лихим сквозняком по унылым больничным коридорам, но худой человек в обтрепанной больничной пижаме будто ничего не замечал. Его взгляд, смотревший вдаль, стремился к расплывшемуся в белесом тумане весеннему пейзажу. Он сидел, не шевелясь, и только изредка сбрасывал со лба непослушные острые пряди волос, мешавшие ему смотреть на спящий парк и далекое поле. Немолодой уже человек сохранил, однако, в движениях и позе нечто мальчишеское.
— Леонид Алексеевич, нам необходимо побеседовать, — окликнула его Елизавета Дмитриевна, но, когда тот обратил к ней свое лицо, все докторские слова, что обычно говорятся каждому из больных, почему-то стали вдруг глупыми и неуместными.
Его глаза казались непомерно большими на изнуренном болезнью лице, но более всего потряс Лизу сам взгляд. Она успела повидать в своей жизни немало безрадостных и скорбных лиц, однако не предполагала встретить печаль такого оттенка. Его взор сразу показался ей давно знакомым, будто она уже успела не только сродниться с его омутом, но и истосковаться по его глубине. Он смотрел на Лизу молча, а она замерла и никак не могла насытиться его взглядом, не замечая, что неподалеку бродят больные, а озадаченная сестра Томочка уставилась на нее во все глаза.
— Что происходит, интересно, — трясла студнем щек Раиса Петровна, — новая форма психотерапии? Гляделки называется. Ты, Вася, выясни, а потом доложишь.
— Не вопрос, доложу в лучшем виде, — суетился пьяница доктор. После смерти матери — единственного близкого человека — Васенька совсем опустился. Волосы его болтались сальными сосульками, халат имел буроватый оттенок, брюки коротки, а носки спустились ниже щиколоток, обнажая полоски белой волосатой кожи. Раиса поглядывала на Васенькины ноги с отвращением.
Лиза понимала, что так вот стоять и молчать уже неприлично, но только ноги ее почему-то одеревенели, застыв на одном месте, руки, опущенные в карманы халата, сжались в кулаки, а губы приготовились прошептать что-то совсем уже не врачебное.
— Елизавета Дмитриевна, у вас все в порядке? — прозвучал над ухом чей-то голос.
Обернувшись, Лиза увидела Ивана Павловича, странно смотревшего на нее.
— Спасибо, все хорошо. Все очень хорошо, — и Лиза двинулась в сторону кабинета.
«Я поговорю с ним позже. А потом еще завтра и послезавтра… Я буду говорить с ним всегда, всю жизнь, и у художника никогда не будет больше таких печальных глаз, потому что он станет счастливым…» Весь остаток дня Елизавета Дмитриевна напевала, вызывая недоумение сотрудников и раздражение заведующей. Причину пения смог понять лишь один человек — чуткий Иван Павлович, другие же только пожимали плечами.
Не заметить перемену, произошедшую с Елизаветой Дмитриевной, мог только совсем уж толстокожий дундук. Казалось, что лучи янтарного света зажглись в ее душе и пробиваются наружу, озаряя своим нежным сиянием и медовые глаза, и милые черты лица, и теплый блеск волос. Давно забытая улыбка вновь заиграла на ее губах, а первые робкие морщинки разгладились.
Утро ее начиналось с посещения Вербицкого, день представлялся чередой досадных помех на пути к нему. Вечером они снова усаживались друг напротив друга… И так до поздней темноты, до самой последней электрички, и бесценны становились эти мартовские вечера.
Расспрашивать Вербицкого о самочувствии и здоровье Лиза не хотела и не могла, а он и не стал бы рассказывать. Положение психически больного, синяя сатиновая пижама и обязательный для всех режим дня унижали художника, и Лиза его прекрасно понимала. Потому, наверно, молчания оказалось достаточно для обоих, и любое произнесенное вслух слово могло разрушить их безмолвный диалог.
Больничное отделение, особенно если оно запирается на замок, сродни семье, где все сразу заметно, все на виду.
— Да что она, с ума спятила, Раиса уже рвет и мечет, — интриговал Васенька, — обрати внимание, как она краснеет, когда сестры о нем докладывают. Просто маков цвет какой-то.
— Я вчера нарочно засекла, три часа они сидели, — с наслаждением сплетничала Фарида Мусиновна. От удовольствия ее сросшиеся брови ходили ходуном. — А вот как муж узнает, что тогда?
Лиза равнодушно относилась к злословию и пересудам. Только единственный раз, когда Раиса пригрозила ей тем, что передаст Вербицкого другому врачу, она расплакалась. В пустой ординаторской один только дежурный Иван Павлович пил чай из потемневшей кружки.
— Скажи, Ванечка, что им всем от меня надо? — по-детски всхлипывала Лиза.
— Не знаю, Елизавета Дмитриевна, наверно, они хотят заполнить пустоту своей жизни