Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
— Его отдадут Васеньке, и он залечит Вербицкого, превратит его в безвольное, бессмысленное существо. Посоветуй, прошу, здесь ведь ты один меня не осуждаешь.
Иван Павлович пристально смотрел на Лизу:
— Не знаю, смею ли я давать вам советы, но остановитесь и подумайте. Остановитесь и вспомните мою историю. — И тут же заторопился, отыскал, суетясь, какую-то папку и уже в дверях произнес: — Простите, Елизавета Дмитриевна, если я позволил себе сказать что-то лишнее…
…Ее звали Анна, но имя со временем потерялось, потому как она слыла настоящей городской сумасшедшей. Чем городские сумасшедшие отличаются, например, от деревенских дурачков, с клинической точки зрения неясно. Наверно, только географией проживания. Она жила в городе Москве. Здесь таких много, и все они похожи друг на друга. Она, как и многие сумасшедшие, надевала на себя сразу всю одежду (может быть, чтоб не таскать), перекидывала через плечо два связанных между собой баула, набитых бог знает чем, вплетала в волосы какие-то тряпичные лоскутья, красила линючими фантиками губы и сосредоточенно копошилась в помойных баках. Только в отличие от своих собратьев она бережно, двумя руками, носила повсюду с собой спеленатый сверток и что-то нежно ему напевала. Однажды патрульный милиционер, проявив бдительность, заинтересовался ситуацией, но, брезгливо откинув двумя пальцами с лица младенца уголок несвежей пеленки, он отпрянул, встретившись с немигающими глазами целлулоидного пупса. А она продолжала нянчить свой сверток, напевая ласковым детским голоском совершенно бессвязные слова…
Иван Павлович — доцент на кафедре психиатрии, рано защитивший кандидатскую, мог бы пойти дальше по служебной лестнице, но жизнь распорядилась иначе. Он не имел возможность часами просиживать в библиотеках, присутствовать на заседаниях научных обществ и конференций. Его академический талант, умноженный на рвение, можно отнести к своего рода шедевру, но, кроме лекционных часов и курации больных, Иван Павлович не находил времени на занятия наукой. Ежедневно он объезжал вокзалы, приюты «Армии спасения» и другие подобные организации, в отчаянии лазил по чердакам и подвалам, но нигде не мог найти своей жены, субтильной девочки с куклой, завернутой, подобно настоящему ребенку, в одеяло… А ведь раньше они знали, что такое счастье.
Когда-то очень давно, еще в студенческую пору, дед передал ему свою комнату, огромную и нелепую. Видно, некто, кромсавший в свое время «барскую» квартиру, не очень-то задумывался об эстетике, и комната получилась с окнами на обе стороны и пятью непрямыми углами. Тем не менее на Ивана она всегда действовала завораживающе, и нынче ему не хотелось ничего менять, даже обои, что давно пожелтели и местами отставали от стен. Казалось, что любое внешнее вмешательство спугнет дедов дух и чудесная комната сразу превратится просто в «помещение».
Иван толком не знал, кто застыл на многочисленных коричневатых фотографиях. Остался виден только университетский выпуск да профессор Ганнушкин, почитаемый дедом более других светил. Мебель в комнате стояла самая разнообразная, от плетеной качалки до кокетливого канапе начала наполеоновской эпохи, а остальное пространство занимали книги на многочисленных стеллажах. Видимо, не уживаясь в тесноте, книги выползали и на стол, и под кровать, и на рояльную деку, и на широченные мраморные подоконники. А Иван сидел среди книжного великолепия и чувствовал себя почти царем Соломоном.
Однокурсники быстро пронюхали ситуацию и стали чуть ли не ежедневно наведываться в чудесную комнату, приглашая своих подруг, их друзей и вообще неизвестно кого, кто даже и не знал хозяина по имени, а Иван сидел в уголке и, сонно, близоруко улыбаясь, читал. Девиц он чурался, выпить не любил, но его двери всегда держались распахнутыми для гостей. Так, снискав репутацию милого чудака, Иван располагал практически всех.
По окончании студенческой поры он пошел по стопам деда — в психиатрию. Протекцию составить было некому, и он отправился, куда распределили, в маленькую больницу, где занимались «большой» психиатрией, то есть лечили не «пограничные» с болезнью состояния, а пытались помочь тем, кто уже опутан болезнью, как ядовитым плющом.
Иван умел слушать, не делал равнодушного выражения лица и вообще считался очень хорошим доктором, и пациенты к нему тянулись. В начале ноября в отделении появилась Анна. Она поступала уже не первый раз и всегда в одно время года. Ее привозил раздосадованный отчим и забирал, как вещь, через пару месяцев. Анна не хотела общаться с врачами, игнорировала больных и сутками лежала в одной позе, остановив свой взор на потолке. Возможно, она видела то, что не могли рассмотреть другие, но никогда ни о чем не рассказывала. В ноябре Анна теряла связь с миром, ее душа словно инкапсулировалась, и раздраженный отчим привозил ее сюда, но девочка относилась к новому местопребыванию абсолютно безразлично. На титульном листе истории болезни стоял страшный диагноз, сродни раку души, но Иван не верил. Скорее всего, ему хотелось считать, что его предшественник ошибся, ведь психиатрия — не математика, и все здесь достаточно субъективно. А еще ему очень нравилась Анна.
Когда выпал первый снег и голые ноябрьские ветки вырисовывались на фоне серого неба, Анна подходила к окну и улыбалась тонким сугробам и еще не затоптанным тропинкам больничного сада. У нее была очень хорошая улыбка, и Иван испытывал нежность и желание защитить от всех худенькую девочку с мальчишеской стрижкой и серыми переливчатыми, как внутренняя сторона раковины, глазами. Он не верил ее отчиму, не верил в «шизофрению» и мрачные прогнозы. Да, она не такая, как те, что толкаются в автобусах и хамят в очередях, а в ноябре любому человеку хуже, чем в мае. Просто она никому не нужна, и только Ивану есть дело до ее депрессии и замкнутости. Он отберет свою Анну из лап бездушных и пустых людей и сделает ее счастливой.
Будучи молодым и влюбленным человеком, он рассуждал как максималист и не хотел слушать ни увещеваний старенького профессора Ивана Карловича, повидавшего за свою докторскую жизнь ой как немало разного, ни напрасно на правах друга горячившегося ординатора Митю… Иван уже решил все сам.
Они часами говорили о разном: Анна меньше всего хотела рассказывать о своей прошлой жизни, а Иван не настаивал. Если воспоминания ранят, то нужно поставить на них крест. Он не относился к той категории врачей, что ради сбора анамнеза готовы расковырять больному и без того искалеченную душу. Когда дело дошло до выписки, он в самых высокопарных выражениях посватался к Анне и из клиники привез ее уже в свой дом, что до неприличия обрадовало ее мать и огорчило Ивановых коллег.
К Новому году они нарядили елку. Игрушек не было, и