Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
Доверьтесь мне! Я возвращаюсь из этого путешествия, как возвращается мореплаватель, презирающий все компасы, ибо —
звезды истины в глубинах его души указывают
ему правильный путь.
— А пошел ты в Калькутту, — сказал Хуан довольно громко.
— Бога ради, держи язык за зубами, — сказала Клара, ущипнув его так, что он подскочил.
— Сограждане, — произнесла сорока, —
настал час выхода
(Who killed Cock Robin?[30]),
настал час потрудиться,
причащение реликвии у вас произошло
(они вдруг поняли, что паяц обращается не к ним, а к колонне, выходившей из святилища и сворачивавшей к зданию Муниципалитета),
но память о ней вы унесете в сердцах —
у Сердца нет костей —
«А лучше бы ему быть с костями, — подумал Андрес. — Слабо вооружены мы для жизни. Кожа и кости, poveretti[31]. Кости, броня, хитин, а внутри ткань, словно подкладка скорлупы».
— И КРОМЕ ТОГО, ХОЧУ ВАМ ВЫСКАЗАТЬ, НА АЛТАРЬ ОТЕЧЕСТВА
(икнул голосом, похожим на автомобильный клаксон)
принесены наши
(Hearts, again?[32])
смиренные
(Не из них ли небесные сонмы?)
жертвы
(Вот тут промахнулся: вылезло-таки из тебя бахвальство, как шило из мешка),
иунасхватитсилпродолжатьделодальшедопобедногоконца ДАЗДРАВСТВУЕТДАЗДРАВСТВУЕТДАЗДРАВСТВУЕТ!!!
— А мы, — сказал репортер, — не сподобились такой знатной оратории. Какая глубина мысли! Как бы сказал мой Дирек: безмерная.
— Некоторые места были неплохи, — сказала Клара. — Я не уверена, что надо выставлять Демосфена перед толпою на Майской площади. Этот стиль отжил и не удовлетворяет новым потребностям. По-моему, Мальро очень правильно отметил: бывает время, когда искусства предпочитают выглядеть регрессивными, нежели продолжать копировать модули, лишенные жизненной силы, и —
— это то, что я, по сути дела, хочу сказать на экзамене, если мне попадется четвертый билет, дай-то Бог.
— Прекрасно, — отозвался пораженный репортер. — Я тоже не верю в модули. Но этот тип не сказал ничего. Разумеется, хуже было бы, если бы он заставил нас поверить с помощью определенной техники, будто он что-то сказал.
И тут из репродукторов зазвучала
Партита Иоганна
Себастьяна Баха, и скрипка прорывалась
сквозь здравицы и пересуды —
— Смотри, какой пример стиля, — сказал Андрес и нехотя засмеялся. — Не думаю, что при жизни старика люди, услыхав эту музыку, преклоняли колена, и полагаю, что, на наш взгляд, любые прошлые времена не лучше теперешних. Но мы хотим постичь в стиле непреходящее: совершенство в настройке скрипки, где каждая струна имеет свое неповторимое звучание, но этого больше нет, а перед нами — сундук, набитый чем попало, и мы не можем в нем разобраться, хотя уже пора наряжаться и идти на праздник.
— Ничего нового ты не сказал, — отозвался Хуан. — После «The Waste Land»[33], я полагаю, лучше помолчать. Оратор был замечательный. Ничего не сказал, и все в восторге. А мы, которые должны что-то сказать, мы, как видишь, разговариваем тихо-тихо от страха, как бы нам не накостыляли. Оратор в данной ситуации годится гораздо больше, чем мы.
— Ты строг как всегда, — сказал репортер. — Напомни, чтобы я объяснил тебе мое понимание стиля. И собак сюда тоже пускают?
— Не думаю, — сказала Стелла. — Они все изгадят.
— Правильнее было бы пускать, — сказала Клара. — Кости — собачье дело.
— О, моя сладкая, моя остроумная эпиграммистка, — сказал Хуан. — Ну вот, кажется, на этот раз мы войдем. И узнаем наконец, отразил ли наш друг в своем репортаже подлинную картину святилища. Не часто удается сличать журналистскую продукцию с действительностью.
— Ба, я не изменил ничего, кроме самого главного, — сказал репортер. — И про собак забыл сказать. А их вокруг святилища — невероятное количество, просто туча. Посмотрите на этого фокстерьера, на этого пятколиза. Мне почему-то не нравится, когда собаки путаются под ногами. Путаются, гадят.
— И как будто чего-то просят, это действует на нервы, — сказал Андрес. — Осторожно, дорогая, ты вляпалась в грязь по самую щиколотку. — Он закрыл глаза, словно бы в ярости, открыл и снова закрыл, сноп света падал ему на лицо раскаленной манной крупой, и туман стоял такой, что приступ ярости не пробился сквозь него. Он подумал: заметил ли Хуан Абеля, как тот шел, прячась за спины рабочих, выступавших стройными рядами, радующихся сословной радостью людей, которые всем миром вершат ДЕЛО ЧЕСТИ.
— Че, послушай, — сказал репортер, довольный, что вспомнил. — Мне рассказал это один мой друг, фотограф. Слушай внимательно, это первостатейный пример стиля. Одна парочка сфотографировалась и через неделю пришла смотреть пробные снимки. Думали, думали и в конце концов выбрали один. Девушка говорит парню: «Мне кажется, тебе все-таки не очень нравится…» Тот, немного удивленный, отвечает: «Ну да, снимок-то хороший, и ты хорошо получилась, жаль только, что у меня не видны значок и шариковая ручка».
— «Сеста»! — завопил мальчишка-газетчик, и в мгновение ока у него разобрали все газеты.
Они уже стояли перед самым входом (брезент тут был забрызган чем-то черным, гудроном или клеем), и люди в очереди занялись газетами. Совсем рядом завывала собака, и все засмеялись, снопы света дрогнули и вновь упали ровным ярким светом. Из репродукторов неслась «Венгерская рапсодия», одна из самых популярных. «Странно, что Абель здесь, — подумал Андрес, глядя ему вслед. — Это он, я уверен. И Хуан перед ужином его видел».
Вчера все было как обычно, домой вернулись пьяными в стельку. По словам соседей, вскоре после их прихода началась страшная ссора, быстро переросшая в драку, в ходе которой Перес схватил нож, напал на своего противника и нанес ему десять страшных ножевых ранений в различные части тела, отчего тот свалился бездыханным.
— Какое варварство, — сказала