Оставь надежду - Наталья Александровна Веселова

вот, – и Маша стала свидетелем внезапного превращения: вместо бойко-языкатой и раскованно-сентиментальной дамы, перед ней вдруг оказался жесткий и деловой профессионал. – Во-первых, эти ваши сказочные страны. Что у них, простите, за названия? Злалия и Добралия. Так и язык, матушка, сломать недолго. Но не суть. А суть в том, что эдак подносить читателю, пусть даже и ребенку, на ладони «что такое хорошо и что такое плохо» – это простительно только Маяковскому. И то у него все достаточно спорно и преподносится в игровой манере. У вас же – как топором отрублено: здесь добро, а здесь зло. Думать не над чем, а значит – неинтересно. Далее. Эти ваши герои, мальчик и девочка, – они, извините, кто? Гномики? Эльфы? Еще какой-нибудь милый лесной народец? Так вы же человек православный, и сказка ваша претендует на православность, а по нашей вере все эти… мм… мальчики и девочки, которые у вас… минуточку… «спали под кусточком и умывались капельками росы», называются однозначно: бесенята. А у вас они… гм… «больше всего на свете любили Господа нашего Иисуса Христа…». Это как понимать такое, мягко говоря, несоответствие? Не перебивайте, я знаю, что вы хотите сказать: детское восприятие и прочая глупость. Не делайте из детей идиотов. И потом, вы что, Нарнии[9] начитались? Так оттуда, вопервых, уши Генриха Восьмого[10] так и торчат, а во-вторых, там просто адик в миниатюре… И у вас, прошу прощения… Самый добрый волшебник, помогающий детям, имеет, цитирую: «серебряные хорошенькие копытца…» Вы что, не в курсе, кто на копытах ходит? И прочее, и прочее: феи всякие, которые гадают по зеркалу… Священнику вашему, вы, конечно, не показывали? Нет? Я так и думала: он бы вам прописал по первое число… Теперь метафоры: «румяная заря»… Ха. Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос[11]… Извините. Русые косы, серебряные ручьи, светлые ангелы, добрые дети, изумрудная трава… Что бишь еще? Да, голосистый соловей! Это уже романс. Слушайте, вы же филфак, наверное, закончили. Я тоже. И мы с вами с первого курса знаем, как это называется: литературные штампы. У меня от них судороги скоро начнутся. А что за язык у вас, для чего вы сюсюкаете, как у кроватки грудничка? Что это за пальчики, лапки, колечки, туфельки – всякие малюсенькие, золотенькие, гнусненькие… кхм… еще раз пардон. Но от сладкого тоже стошнить может. Я бы в вашу эту Добрар… Добрла… тьфу… Добралию… и носа бы не показала. А если вы таким видите Царствие Небесное, то я вам не завидую: именно в таком месте вы и рискуете оказаться… впоследствии… Впрочем, это меня уже заносит… Вы как – очень обиделись, или нет?

– Нет, наверное, – прошептала успевшая десять раз покрыться пурпурными, как персты Эос, пятнами и столько же раз побледнеть обратно, Маша. – Вы правы, наверное. Только я, честное слово, ничего плохого в виду не имела. Я просто так – видела. И как видела, так и писала…

– Да знаю я, что не имели, и видели, и писали… Я сама иногда в стихах такое ляпну… Ну, в общем… Короче, вы ваш стиль меняйте там как-то – от души советую. Вы, кажется, недавно начали, так может, и насобачитесь еще, – щедро предположила Эмилия и вздрогнула:

– Стойте! Который час? Что-о?! Все, Маша… О, Господи, я опять на «вы» перешла. Не сердись, я с тобой говорила как с автором, а с ними на «ты» никогда не получается… В общем, я должна бежать, чем скорей – тем лучше. Давай. Мы с тобой ведь встретимся еще, да?

– Ой! – всполошилась Маша. – Пирожки-то! Мы их так и не тронули! А тортик твой, Эмма! Что же это мы!

– Сама съешь – опаздываю, пропадаю!

– Эмилия кое-как напяливала в прихожей свой шикарный, цветом и фактурой на вид, как мох, плащ.

– Я заверну тебе! С собой! Пирожки! – и Маша ринулась обратно в комнату, сразу напоровшись на некстати преградивший дорогу стул… Они торопливо попрощались у двери – и Эмилия Бригман, держа в руках сверток с остывшими пирожками, выпрыгнула вон, а Маша запоздало крикнула ей вслед: «АнгелаХранителя!».

…«Да, конечно, – повторила Маша. – Эмма должна знать такие вещи. Это, кажется, что-то связанное… Ну, в общем, с эротикой… Бедный парень – Афанасьев, может, я зря его, всетаки…».

Спешно умывшись, причесавшись и надевая теперь новое выходное «а ля Эмилия» платье для выпускного вечера, она подумала: «Вот в этом и нужно встретить завтра утром Игоря. И волосы… распустить», – Машу аж в дрожь кинуло от такой крамольной идеи, но руки уже взметнулись к жалкому пучочку, скрепленному одной большой заколкой… И лицо ее в обрамлении чудных, пепельных, чуть вьющихся волос вдруг предстало перед Машей в новом, не оцененном до сих пор свете. Она-то привыкла к своему типичному лицу учительницы, а Игорь? Каким он его увидит? – и от этой мысли Маша явственно ощутила, как оступилось на миг сердце – а потом снова жарко и счастливо застучало… Застав себя оторваться от собственного отражения, вдруг ставшего невероятно соблазнительным и юным, Маша окинула взглядом оставшийся фронт работ: основные дыры были замазаны и заклеены газетой, обои удалось налепить примерно на одну треть… Что ж, да она, можно сказать, гору свернула! Что осталось? Пустяки: доклеить – это уже просто, мебель расставить – да, повозиться придется… Помыть пол… Кухня еще. Но там все, вроде, аккуратно. Плафончик она протрет, тюль быстро выстирает и мокрым еще повесит… К чаю все куплено, даже кура в холодильнике лежит, на случай, если Игорь вдруг основательно проголодается…

Маша вовсе не гадала – что они вместе будут делать, о чем им говорить, единожды в жизни два с половиной года назад встретившимся людям, – она спокойно и твердо верила, что Тот, в Чьей воле соединить их сегодня перед Своим лицом – Он и подумает об остальном. «Не заботьтесь о завтрашнем дне, – твердила она, как молитву, – ибо завтрашний день сам будет заботиться о себе…[12]».

Голова болела нестерпимо. Промаявшись некоторое время на постели среди смятых простыней и вволю побив кулаками так и не пожелавшую принять удобную форму подушку, Эмилия встала и накинула легкий халат. Мучительно скривившись, оглядела пол, но тапочек так и не обнаружила. Муж лежал носом к стенке так тихо, что можно было усомниться,