Оставь надежду - Наталья Александровна Веселова

– Да! – так же смело отозвалась она. – Все действительно так, как вы говорите. А может быть, мне просто показалось, потому что мой круг общения… ограничен. Я видите ли, очень замкнуто живу, особенно после смерти мамы. Подруг у меня, можно сказать, совсем нет. В школе коллеги – так мне с ними не очень… интересно: у них, знаете, что ни разговор – так либо о том, чей муж хуже, либо одно сплошное осуждение отсутствующих: как кто за дверь – так они сейчас ему кости перемывать…

– Тоскливо, – согласилась Эмилия Цезаревна.

– Ну а еще с кем я общаюсь, – так это наши, церковные люди. Но те все больше мамины бывшие подруги и… соратницы. Она ведь в нашей церкви старостой была, вместе с батюшкой из руин ее поднимала. Вон, смотрите, купол в окне – видите? Так это и есть наша церковь… Они все хорошие женщины, только вот возраст… Впрочем, у них, кажется, его и нет. А темы разговоров, знаете…

– Уй! – передернулась Эмилия. – Мне ли не знать, на себе испытала: близкий – на той неделе – конец света со всеми ужасами антихриста, а главное – батюшки: один сказал, другой предсказал, там – святой, тут – вероотступник. Завыть хочется. А какими голосами говорят! Точно у них поголовно – легкий насморк…

Маша не удержалась и громко фыркнула: Эмилия ухитрилась дать точный портрет машиной доброй знакомой, матушки-казначеи – никогда ее ранее не видев, но угадав даже наличие полипов носа. Она спохватилась:

– Наш разговор, все-таки… Какой-то опасный оборот принимает. Вам не кажется?

Эмилия усмехнулась и покачала головой:

– Эк они вас! До чего довели, однако! Вам что, теперь в любой фразе человека… без насморка… диавольский соблазн мерещится?

Она именно так и произнесла – «диавольский», выдав тем самым свою несомненную принадлежность к православному меньшинству.

– Не мерещится, а беседа наша действительно соблазнительная, – важно ответила Маша.

Эмилия махнула рукой:

– Да вы не думайте, я – не из скептиков. Я человек воцерковленный, посты соблюдаю, к таинствам приступаю регулярно, с мужем обвенчана. Так что за одним столом со мной можете сидеть без боязни… Кстати! – вдруг вскрикнула она и, быстро нагнувшись к своей висевшей на спинке стула сумке, извлекла оттуда длинную бутылку марочного кагора. – Уважаете?

Вот тут Маша оробела по-настоящему. Она и раньше не сомневалась, что люди искусства очень охочи до спиртного, пьют его много, как мужчины, так и женщины; знала, что не только поэты, но и все русские люди этим балуются; даже в школе учительские междусобойчики в памятные даты чаще всего превращались в обыкновенную бабскую попойку – но списывала все эти безобразия на невоцерковленность людей, считая уж православных-то женщин гарантированными от падения в эту вселенскую грязь. Но, с другой стороны, Эмилия Цезаревна до того не походила на обыкновенную женщину, весь ее вид до того говорил о причастности к чему-то высокому, что Маша не решилась и усомниться в том, что она может подбить ее на что-то незаконное.

– Если только по чуть-чуть… – пробормотала она.

– Вот это дело! – одобрила Эмилия. – Здесь и есть чуть-чуть. Егоже и монаси приемлют (несите фужеры), и вообще, веселие на Руси[7]…

«И действительно! – внутренне встряхнувшись, подумала Маша. – Я и впрямь, наверное, уже пугаю людей своей положительностью!».

– На брудершафт? – предложила Эмилия, когда вино было разлито.

Кивнув, Маша опасливо пригубила свой бокал – и с великим удовольствием выпила

до дна густую, душистую, пряную жидкость.

– Ну вот, теперь ты – Маша, а я – Эмма, – улыбнулась гостья. – Целоваться не будем, это по-язычески.

Довольные собой и друг другом, женщины рассмеялись.

– А я ведь и водку пила однажды, – поделилась Маша все в том же припадке откровения.

– Это как раз и было тогда, когда я познакомилась с ним… С Игорем…

– Которого ты любишь? – просто спросила Эмилия.

– Да… – и сразу, словно долго простоявший лед, вмиг треснула и неудержимо тронулась с места застывшая лавина Машиных потаенных чувств. Остановить ее Маша не смогла бы, даже если б захотела – с такой силой рванулись и хлынули из ее души слова. Она рассказывала, как умела – а была она все-таки учителем литературы – в мельчайших подробностях поведала новой подруге обо всем, чем жила последние два с половиной года, что одно только и удержало ее над бездной непроглядного горя после смерти мамы, ради чего вообще стоило ей жить на земле… Она говорила Эмме, но ей уж было все равно, слушает ли та, и остановилась, как на скалу налетев, лишь заметив вдруг, что Эмма в упор смотрит на нее широко открытыми глазами, обеими руками держится за голову и, вероятно, сидит так уже давно.

– Что вы… ты так смотришь? – прошептала хрипло Маша. – Ты думаешь, я не от мира сего? Ты думаешь, что я живу… в мире иллюзий? Что я сама себе придумала… сказку? Что он давно забыл и меня, и вообще все? Так думаешь, да? А вот я – верю. Несмотря ни на что – слышишь? Ты считаешь, я – дура?

Впервые Эмма, казалось, не могла подобрать слов. Она только поводила головой из стороны в сторону, набирала было воздух, но все не заговаривала. Наконец, тихо и внятно сказала:

– Нет, ты не дура. Я вообще не знала, что в наше… проклятое время еще можно жить – так. Любить и верить – вот так. Это что-то настолько редкое, единичное, что столкнуться с этим… Я оказалась не готова. Но ты – не дура. Даже если твой любимый к тебе и не приедет, то ты все равно умней всех нас. Ты даже не знаешь, что твои чувства значат. Да может, Господь только за одно за это тебе венец даст, какой мне, убогой, и во сне не приснится.

– Уж ты-то убогая! – удивилась Маша. – Бога побойся.

– Вот Он-то как раз и знает, что я убогая, – медленно произнесла Эмма. – Не нищая духом, а именно – убогая.

– Убогая – значит у Бога, – утешила Маша, вспомнив, что она филолог. – Так что это тоже неплохо.

– Да ладно, что уж, – возвращая прежний