Жакаранда - Гаэль Фай

плакала в своей комнате так, будто ей передалась боль матери. Я заметался, потом взял её на руки, думая успокоить. Стал говорить с ней, повторял, что я здесь, как тогда с Клодом. И какое-то время спустя почувствовал, как плач мало-помалу утихает. То же, казалось, произошло и с Евсевией – из гостиной не доносилось больше ни звука. Стелла успокоилась, я лёг вместе с ней на кровать, и она в конце концов уснула у меня на груди. Я тоже провалился в сон, пока мама, сильно позже, не вошла в мою комнату и не прошептала, что мне звонят. Она взяла у меня малышку и аккуратно уложила в колыбель. В гостиной Евсевия лежала на диване, головой на коленях Розалии, и та тихонько гладила её по лбу и волосам. Она мирно спала, снимок лежал рядом. Я подошёл к комоду и взял трубку:

– Алло?

Были слышны громкие крики и гудки машин.

– Алло? – повторил я.

– Милан, это я, папа.

– Ты где? Тебя плохо слышно.

– Я на улице, звоню из автомата.

– А что там за шум?

– Ты не смотрел?

– Что?

– Финал.

– А, да, точно… Нет, не смотрел. Мы выиграли?

В эту секунду в кабинку ворвалась возбуждённая компания болельщиков, скандируя: “Мы чемпионы! Мы чемпионы!” и “Зинедин – номер один!” Было слышно, как отец выпихивает их и кричит: “А ну валите, мать вашу! Не лезь!” Потом он снова взял трубку.

– Милан, ты тут? Слушай внимательно. Ты должен вернуться немедленно, не дожидаясь конца недели. Только что умер твой дедушка.

12

С двенадцати лет каждую последнюю субботу месяца мне поручалось мыть окна у бабушки с дедушкой, а они взамен давали мне немного карманных денег. Когда дедушка умер, обычай этот продолжился и превратился в незыблемый повод навестить бабушку, которая осталась одна. Теперь мне было двадцать три, но наш ритуал не изменился ни на йоту: сразу после обеда я приезжал на холмы Версаля, она ставила мне кофе, а я тем временем принимался за панорамное окно в гостиной, выходившее на сквер при их жилкомплексе и на государственный лес, а потом и за остальные. После мы усаживались за стол красного дерева, под дедушкиным портретом и репродукциями чего-то ренессансного. Сведёнными ревматизмом пальцами она осторожно держала чашку с чаем. В доме было тихо, светло, витал запах лавандового средства для стирки и капустного супа. Годы шли, а здесь ничего не менялось – ни вещи, ни запахи, ни виды. Время застыло.

– Как Надеж поживает?

– Хорошо. Сегодня вечером у неё открытие первой персональной фотовыставки в одной парижской галерее.

– Чудесно! Передай ей привет от меня.

– Обязательно.

– А как с твоей задумкой?

– В процессе. Руководитель по дипломной наконец утвердил тему про народные суды и примирение. В следующем месяце полечу.

– Один?

– Надеж летит со мной, думает найти себе идею уже на месте. Но точно что-то вокруг восстановления или прощения.

– А почему не гориллы? Гориллы – это ведь здорово, нет? Дайан Фосси ведь где-то там работала, если я ничего не путаю.

– Да-да… Но её, по-моему, не очень интересует снимать животных.

– Ну ясно… А что мать?

– Она ещё не в курсе, что я лечу. Надо заехать к ней повидаться, но с её работой и моей учёбой мы никак не можем состыковать графики. А телефон она не любит.

– Наверняка она порадуется, что ты снова туда поедешь.

– Не знаю… С ней всё сложно. Когда мы были там семь лет назад, она оставила меня одного у своей родни и потом ни разу не заговаривала про поездку.

– Мой хороший, вы ведь возвращались оттуда при трагических обстоятельствах. Не лучшее было время…

Она вспомнила про смерть дедушки и как мы прилетели впопыхах, чтобы успеть на похороны. С тех пор жизнь у нас у всех сильно изменилась. После развода отец уволился со своей офисной службы в банке, стал частным консультантом, познакомился с одной молодой женщиной, и они вместе переехали в Монпелье. На свою долю от продажи дома мать купила квартиру в версальском районе Шантье и устроила ремонт в магазине. Дом на острове Ре стали сдавать. Когда я поступил на юридический в Париже, мы с Надеж поселились в однушке у Северного вокзала. С родителями я стал видеться редко, в основном на дни рождения и Рождество. И то чаще с отцом – мама была слишком занята магазином. Так что в Версаль я приезжал раз в месяц, ради бабушки.

– Ну а ты сама как?

– Да так, потихоньку. Занимаю себя как могу, хотя дни тянутся долго. Дважды в неделю заходит мадам Боннар, мы немного гуляем по дворцовому парку. А вечером в четверг хожу на кладбище, поздороваться с дедушкой и чуть-чуть прибрать на могиле. Тебе бы тоже заходить к нему иногда. Вчера, представляешь, мне пришло письмо от его бывших коллег из Политехнической школы. Очень было приятно.

Она взяла его из почтовой стопки и протянула мне. Я развернул письмо. В нём воздавалось должное моему дедушке и его профессиональному пути, а в конце прибавлялось несколько вежливых слов в адрес бабушки.

– Видишь, семь лет прошло, а они помнят, – прошептала бабушка со слезами на глазах.

– Его, бабушка, все помнят.

Она погладила меня по щеке:

– Спасибо тебе, мой хороший. Ты тоже всё ездишь ко мне каждый месяц, столько времени тратишь на электричку. Но ты не думай, будто обязан.

– Я так и не думаю, ни капли. Что бы я делал, если б не виделся с тобой, моя Балюбуля?

Бабушка засмеялась, потому что так я называл её в детстве.

– Я так рада, что на прошлой неделе приходил твой отец. Наконец-то без этой. Меня она почему-то так отталкивает. И потом, у них же разница двадцать лет…

– Ну и что с того, если они счастливы.

– Ты совсем как твой дед, всё хочешь другим счастья. – Она улыбнулась и похлопала меня по руке. – За что я и люблю тебя, хороший мой.

– И я тебя люблю, Балюбуля. Ну ладно, мне пора бежать, не хочется опоздать на открытие.

– Погоди… не забудь свою денежку, – крикнула она, семеня к сумке.

– Ну нет, оставь себе. Мне уже не двенадцать, в карманных деньгах не нуждаюсь.

– Что ещё за глупости? Деньги лишними не бывают.

Я натянул полупальто с капюшоном, обмотал шею шарфом и поцеловал её в лоб. Я был уже в дверях, когда она удержала меня за руку и сказала, сунув деньги в карман:

– Не хочешь моих денег – дело