Жакаранда - Гаэль Фай

В автобусе я старательно перечитывал лекции по праву. Но у маминого магазина машинально поднял голову. Она была там, стояла на тротуаре у входа и курила. Меня она не видела. Я взглянул на часы, чуть-чуть поколебался, потому что времени оставалось мало. Однако это, возможно, был единственный шанс повидаться с ней и сказать про поездку в Руанду. Она раздавила окурок на асфальте и уже собиралась идти назад работать, когда я возник у неё за спиной.

– Здравствуй, мама.

Она обернулась, лицо удивлённое.

– Милан? Ты что здесь делаешь?

– Еду от бабушки.

Я видел: она не знает, что сказать, и моё внезапное появление её смутило.

– Знаю, ты на работе, так что не стану отнимать время, но раз уж повидаться у нас никак не выходит, я подумал, что это повод забежать поздороваться.

– Кофе выпить успеешь?

То, что мама вдруг сама предложила выпить кофе, было удивительно. Она приоткрыла дверь и сказала продавщице:

– Надин, я отойду на несколько минут. Касса на вас.

Мы сели за столик у входа в крошечной забегаловке по соседству. Она заказала два кофе, потом глянула на часы.

– Я тоже тороплюсь, – сказал я, чтобы она не волновалась.

– Как дела у бабушки?

– По-моему, держится молодцом.

Мама кивнула. Она подыскивала новый вопрос, чтобы избежать разговоров об отце, о котором не хотела ничего слышать, особенно про его новую спутницу, как и про Надеж, чья прямота и раскованность всегда её раздражала. Если бы можно было говорить о погоде или программе передач, она непременно так бы и сделала. Появление официанта с кофе явно стало для неё облегчением.

– Ты не против? – спросила она, показывая сигаретную пачку.

– Ты теперь куришь?

– Да, – сухо бросила она.

– Окей… Ну а как в остальном? С магазином?

– Всё в порядке. Дела.

По части краткости она всегда была вне конкуренции. Что бы я ни сказал, полноценного разговора не завяжется. Я обречён получать в ответ одно-два слова, и любой мой вопрос будет звучать как вторжение. Так что я решил выложить всё без прелюдий:

– Через пару недель я лечу в Руанду.

У неё вырвался вздох, и лицо её на миг застыло. Но она тут же овладела собой и приняла вид “ладно, слушаю тебя”.

– Буду изучать деятельность судов гачача[5] для дипломной работы. На этой неделе университет всё утвердил, и я думаю позвонить Тёте Евсевии и остановиться у неё, раз Бабуля теперь в Бутаре живёт.

Я ощущал, какое это для мамы потрясение. А прямоту, с которой я поставил её перед фактом, она могла принять за вызов.

– Ты мог бы предупредить меня о своих планах.

– Я и хотел, но вживую.

– Не понимаю, зачем тебе туда возвращаться.

– Я же говорю, изучать гачача, народные суды, которым правительство поручило рассматривать дела о геноциде.

– Зачем тебе ради диплома ехать в Руанду, в такую даль? Разве нельзя, как все, найти тему по Франции? Я правда не понимаю.

– Мама, это я тебя не понимаю. Ты недовольна, что я еду в Руанду? Что я хоть как-то интересуюсь историей твоей страны?

– Да, потому что ты сам не знаешь, во что впутываешься. Что конкретно ты хочешь там найти?

– Я хочу разобраться, хочу понять. Последние месяцы я много интересовался, как строится правоприменение вокруг случаев геноцида. Начиная с Конвенции сорок восьмого года и до действующих в Руанде народных судов. Позволить сельским жителям непосредственно участвовать в правосудии, прямо на местах преступлений, – по-моему, очень новаторский подход.

– До чего же ты наивен, Милан. Не знаю, что ещё тебе сказать.

– Тогда лучше порадуйся за меня, чем отговаривать.

– В конце концов, ты уже большой мальчик, делай как знаешь. Но если что, я предупреждала. Да, и ещё: я запрещаю тебе беспокоить моих родственников и Евсевию. У них своих забот хватает. Если полетишь – разбирайся сам. Попроси отца, чтобы снял тебе номер в гостинице. И не пытайся ворошить прошлое. Я запрещаю тебе допрашивать мою семью, будто ты следователь. В нашей культуре такая бестактность не принята. Это неуважительно. Ты меня понял?

– Нет, мама, я не понял тебя. О чём ты вообще говоришь?

– О том прошлом, которое тебя не касается. Так что если ты приходил затем, чтобы мать тебя покорно благословила, то знай, что я категорически осуждаю всю твою затею. – Она нервно раздавила окурок в пепельнице. – Мне пора. Работа ждёт.

Она встала, порылась в карманах куртки, положила монеты на мраморную столешницу и ушла без единого слова, жеста и взгляда. Я смотрел сквозь стекло, как она переходит улицу и скрывается в своём магазине. Прежде чем тоже встать и уйти, я выждал ещё несколько минут – чтобы перестали дрожать руки.

В галерее было не продохнуть. Толпа вытекла на тротуар, все громко разговаривали, каждый с бокалом шампанского. Внутри мне пришлось поработать локтями, чтобы пробраться к Надеж, которая что-то обсуждала с дамой, арт-дилером. Я дождался и наконец смог поцеловать её, обняв за талию. Она отстранилась:

– Тебя где носило?!

– Прости, возникли кое-какие трудности. Вот, это тебе.

Я достал из-за спины букет роз, купленный на бабушкины деньги в цветочном ларьке на Монпарнасском вокзале.

– Спасибо, так мило. Но только с ним в руках я буду как дура. Подержишь пока, хорошо?

Какой-то мужчина подошёл похвалить работы и увёл Надеж, так как собирался познакомить её “с одним важным человеком”. Делать было нечего, и я направился к фуршетному столу, чтобы разжиться канапе с копчёным лососем и укропом, как вдруг услышал знакомый голос:

– Сперва не разглядел, думал, какой-то пакистанец розами торгует!

Я обернулся и оказался нос к носу с братом Надеж.

– Очень смешно, Гектор. Ты что тут делаешь?

– То же, что и ты, судя по всему, – зашёл пирожных с шампанским срубить.

Вот уж повезло – застрять между стеной, фуршетным столом и Гектором, который пережёвывает закуски сантиметрах в пятнадцати от моего лица.

– А ты, говорят, через пару недель утянешь мою сестрёнку за собой в третий мир? Ты даже не представляешь, как счастливы наши предки. Они до сих пор содрогаются из-за геноцида.

– Можешь их успокоить, всё будет отлично. Геноцид закончился десять лет назад. С тех пор в Руанде никаких волнений.

Я выскользнул из западни и подошёл к Надеж, она стояла перед одним из своих лучших снимков, вынесенным на афишу выставки: тёмный женский силуэт на фоне зарева ночного пожара. У мужчины, с которым она разговаривала, был сильный американский акцент.

– Дениэл, позвольте представить вам