Одиннадцатый час - Наталья Александровна Веселова
И вот этот последний совет Юля приняла к сведению на всю жизнь. Вспоминая Надю, которую с тех пор больше не видела, но иногда прямо в этот момент ее совету и следовала – действительно облегчало, да еще как!
Ребенок родился мертвым, все ее нечеловеческие страдания пошли прахом, а муженек явно обрадовался: отложены на неопределенный срок пеленки, соски и недосыпание. В роддоме Юля решила было развестись немедленно по выписке, но неожиданно для себя тяжко, по-черному загоревала. Даже не по ребенку – по себе, по своей молодости, по дури собственной, по зряшным мукам… Сначала страшно показалось наедине со всем этим набором остаться в квартире, а потом – пообвыкла: коли без мужчины все равно не проживешь, не чурка ведь она с глазами, так зачем шило на мыло менять?
– Ну, спасибо тебе, Юленька, что выгуляла меня, – сказала вдруг позабытая племянницей тетка. – И так хорошо ты молчала, что я себя совсем легко почувствовала – будто одна бродила… Ну, что? Устала? Пора тебе?
Они стояли уже у крыльца перед входом в больницу, и Юля, спохватилась, что и правда не развлекала тетку, как положено больных, а просто водила, как старую глухую собаку… Она смутилась.
– В следующий раз с Вадиком приходите, – распорядилась Ирина, а Юля поежилась: «Как чувствует!» – Вот уж и другой посетитель ко мне идет, до палаты с ним доберусь…
«Кого еще принесло, кто ее обхаживает?» – встревожилась Юля, озираясь. Она заметила на дорожке только молодого человека с бородой, и сердце екнуло: вдруг еще один родственничек подкапывается? Иначе молодому такому парню что у этой перечницы делать?
– Иди-иди, – подтолкнула тетка.
Пришлось целовать, обещать, называть «тетечка Ирочка», а потом покорно шагать прочь к воротам. Она не смогла не обернуться. |Молодой человек, благостно улыбаясь, уже транспортировал тетку вверх по ступеням. Он вел ее даже более осторожно, чем того требовало обращение с труднобольными, и что-то смутное почудилось Юле.
«На попа, что ли, смахивает?» – мелькнуло у нее.
Лизиска привыкла. Она уже без колебаний вылезала на условный звук – поскребыванье и застывала в ожидательной позиции напротив хозяйки. Ирина убеждала себя, что на мордочке животного порой появлялось дружелюбно-сочувственное выражение. Скоро крыса стала терпеливо позволять себе гладить – о том, чтобы укусить, она, вероятно, больше не помышляла – и стоически сносила даже ветеринарные осмотры со стороны хозяйки, коим та ее периодически подвергала.
– Растет или не растет? – задавала вопрос Ирина, имея в виду Лизискину опухоль.
Опухоль не росла, но заметно твердела, и часто зверек болезненно вздрагивал под чуткими пальцами, чего раньше не было. Из этого человек сделал вывод, что появились боли – болезнь прогрессировала. Умная крыса не вырывалась, молча терпела, зная, что за издевательством последует вожделенная награда в виде рассыпчатого пряника или того изумительного желтого лакомства…
Вскоре Лизиска перестала убегать сразу после ужина и, умело натасканная, приучилась забираться в кровать Ирины, где тихо копошилась, задевая ее ноги прохладным щекочущим хвостом или быстрыми колючими лапками. Потом начинала беззастенчиво тыкаться мордочкой прямо в лицо благодетельницы, а та разговаривала с ней о том, что, по ее разумению, могло заинтересовать крысу:
– Вот завтра Юля придет и принесет тебе еще сыру. И колбасы принесет. Копченой. А почему ты все сразу съедаешь, а? С собой не тащишь? У тебя что, крысят нету? Знаешь, приходи-ка завтра пораньше: когда тебя долго нет, мне кажется, что ты уже сдохла где-нибудь в уголке и вообще никогда не придешь… А теперь ступай: мне еще отцу Димитрию писать это… исповедь. Не знаю, какие у тебя проблемы, а уж такой точно нет, – и она аккуратно спустила зверя на пол, утешив на прощанье последним гостинцем, ради которого, крыса, собственно и соглашалась задерживаться и выслушивать хозяйские бредни…
Ирина Викторовна действительно писала исповедь. Вернее, откровенное письмо, потому что исповедоваться, по сути, права не имела, не будучи крещеной. Оттого она и называла в зеленой тетрадке священника не «батюшка» и не «отец Димитрий», а «дорогой друг» – и сама себе удивлялась: как это ей вдруг захотелось и до сих пор хочется вывернуться наизнанку перед малознакомым, да еще и очень молодым мужчиной: о.Димитрию едва перевалило за тридцать. Ирина полагала, что наткнулась на него случайно и сначала даже злобно забавлялась про себя, честно описывая ужасы своего детства, но незаметно вошла во вкус и начала исповедоваться со смаком, не щадя ни себя, ни неопытного батюшку.
…На второй или третий день в клинике, когда Ирина шла по коридору с кружкой кипятка для заварки, краем глаза она вдруг уловила шепот двоих сестричек:
– Вон, вон та!
– Которая?
– Да в синем халате, высокая!
– Надо же, а так посмотришь – сразу и не подумаешь, что попадья…
Ирина механически проследила их взгляды до места,