Ру-бандит - Андре Шамсон
— Сущая правда, — подхватил старший бесседец, — обе наши собаки, хоть и злее всех собак в долине вместе взятых, ни разу не шелохнулись, когда Ру проходил мимо дома. А ведь обычно собаки, вроде наших, чуть какая опасность, чуть что не так — сразу брешут. Они чуют все странное и неладное, что творится в долине или в горах. Однажды вечером, после грозы, у нас на хуторе, в расселине, где отродясь не было воды, начал бить водопад, несколько часов он размывал виноградные террасы, и собаки без конца выли…
— Это доказывает, что Ру ничего дурного в горах не делал, он был такой же частью природы, как чистый неиссякаемый родник…
В ту пору, совершая свои ночные прогулки, Ру встречал знакомых горцев, которые поздно возвращались из города домой; он перекидывался с ними словом и помогал нести сумки. Происходило это всегда ближе к полуночи: иногда вечерами жандармы ходили по деревням, и Ру не показывался из леса раньше десяти часов.
Если зимой жандармы не поднимались в горы, и он беспрепятственно ходил кормиться на хутора, то теперь добирался сюда слишком поздно: все двери были заперты — хуторяне давно уже спали. Поэтому, чтобы Ру не умер с голода, частенько вечером на хуторах Роклонга и позади Ле Па, у перевала Музуль, женщины оставляли еды на низкой каменной ограде террасы. Он спускался с гор поздней ночью и, проходя мимо, забирал оставленные хлеб и сыр. Мало-помалу для горных жителей это стало привычкой, почти суеверием; многие женщины не ложились спать, не сыпали в очаг золу, даже не складывали посуду и не прибирались в комнате, пока не приготовят паек для Ру: в глубине души они верили, что это принесет им счастье.
Старший бесседец ерзает, раскачивается на стуле из стороны в сторону, потом, словно пытаясь усидеть на месте, резко наклоняется вперед, упирается локтями в колени, от волнения вытягивается и сцепляет ладони, страстно увлеченный разговором. Вместе с другими горцами, он горячо следит за рассказом Финиельса, но не может молчать, желая тоже участвовать в нем, и эта горячность, что заставляет его во время охоты оставаться в горах до последнего, похоже, опять распаляет его и побуждает подчеркивать все сколь-нибудь важные места и подкреплять своим свидетельством все факты, в которых можно было бы усомниться.
— Так и было, — говорит он, — уж знаю, ведь я находился здесь в последний год войны, мне орудийный осколок попал в ногу. В Бори всегда оставляли за дверью еду для Ру, на самом высоком камне на ограде, чтобы звери не съели, и в одной и той же миске, «в миске для Ру» — как говорила моя тетка. И даже после войны, когда Ру уже давно сидел в тюрьме, некоторые хозяйки каждый вечер выносили паек, настолько это вошло в их привычку и доставляло им радость.
— Однако в этот раз, — продолжает Финиельс, — по примеру прежних лет, жандармы опять утомились от поисков. Они реже поднимались в горы — то ли отчаялись, то ли потеряли интерес к Ру. Он же, улучив время, спускался; а однажды на исходе лета, зная, что жандармы дежурят по другую сторону долины, у большой реки, он решился дойти до наших деревень днем. Он останавливался поговорить с людьми, работавшими на виноградниках, и часто даже помогал им.
— Да-да, — говорит парень из Бесседы, — он нам тоже помог с урожаем, и через несколько дней его схватили жандармы… В Бесседе виноград собирают не загодя, а в конце сентября, когда погода уже портится. На равнине уборка приятнее, у нас же поначалу светит солнце, а заканчивается все дождем и туманом. И только виноград поспевает, мы спешим что есть мочи; но в том году нам не хватало рук, нас было всего четверо: отец, две сестры, да я, колченогий, проку от меня — только везти тележку. Отец и старшая сестра носили корзины, и лишь младшая срезала грозди… Утром в день уборки, мы идем на виноградник и видим: туман накрыл Кап-де-Кот и пеленой затянул долину Каль — приближалось ненастье…
Сын Финиельса считает своим долгом вставить местную примету горцев, в которой заключена суть погодного явления. Каждой перемене на небе есть тут своя примета, и все они составляют что-то вроде зарифмованной розы ветров:
— Кап-де-Кот надевает шляпу — пастух, доставай пальто из шкапу.
— Верно, — заключает бесседец, — правда, вместо ожидаемой грозы солнце показалось со стороны Ля Серанна и стало жечь нам спины. Как говаривал мой отец: «Из-за двух-трех бочек паршивого вина, чахотку заработать недолго».
Только мы начали, Ру тут как тут: он спустился с горы по виноградным террасам.
— Ты очень кстати, — говорит ему отец.
— Урожай убирать — работа добрая, — отвечает Ру.
— А вот корзины таскать — нет, — усмехается сестра.
— Ладно, — соглашается Ру, — таскать буду я… не женское это дело.
Конечно же, я не видел Ру с начала войны и не знал, что ему сказать; я не сердился на него, нельзя злиться на человека за его убеждения, он поступает по совести, но Финиельс об этом сказал лучше меня.
Так вот, держу я осла под уздцы на входе у виноградника, и отец, видя, что мы стоим в замешательстве, решает заговорить первым:
— Парень ногой не владеет.
— Тогда, — говорит Ру, — пусть побережется, я понесу корзины и заодно спущу тележку до проселка.
— Вести осла и сам могу, — замечаю я, — тут особых усилий не надо…
— Ну, хочешь, — предлагает Ру, — я буду срезать грозди и носить корзины, работа пойдет быстрее… а то замочит дождем виноград, и он пропадет…
Весь день Ру трудился на наших террасах, как батрак. Лишь в полдень мы устроили перекус, Ру поел вместе с нами, говорили мы не много, так как погода все больше портилась. Около четырех пошел дождь, и мы как раз заканчивали сбор урожая. Ру спустился с нами до проселка; он вызвался понукать осла, тот упирался, испугавшись грозы, и не хотел идти…
У проселка Ру сухо попрощался с нами, а когда отец напоследок еще раз поблагодарил его за помощь, ответил:
— Считайте, вместо второго сына.
Он имел в виду моего брата,